Статуя Помпея, наблюдавшая за убийством с постамента, без малейшей жалости взирала сверху вниз на окровавленное тело Цезаря. Окружающие диктатора люди продолжали, словно обезумев, наносить удары по лежащему, и их белые тоги были забрызганы кровью. Они боялись остановиться, поскольку тогда им пришлось бы взглянуть в лицо последствиям своего деяния. Словно марионетки в руках у хозяина, позабывшего, зачем ему все это нужно, убийцы продолжали кромсать безжизненное тело.

— Это все неважно — ведь верно? — сказал он, поворачиваясь к нейи чувствуя, как последние отголоски печали тают в еесиянии.

И онасогласилась:

— Да, Цезарь, все это растворяется в эфире. Пойдем! На другой стороне нас дожидаются те, кому давно уже не терпится увидеть тебя.

— Юлия? — с надеждой спросил он.

— О да, Юлия. И многие другие. Тебя ждет триумфальное шествие, равного которому ты еще не знал. Но на этот раз победа сладка и неоспорима, а никаких врагов нет. Один лишь почет.

Он почувствовал легкость и головокружение, и его безвозвратно повлекло прочь от всего того, что он знал.

А затем что-то снова рвануло его обратно, к миру телесному. И внезапно он увидел в доме Марка Лепида, где Цезарь обедал лишь накануне, Клеопатру, стоящую на балконе и смотрящую на тот же самый странный крест, сотканный из света. На лице ее застыл страх. Он слышал, как его убийцы выскочили на улицу, выкрикивая: «Свобода! Свобода!»

Клеопатра услыхала их крики, и он знал: в этот самый миг она поняла, что произошло в Сенате. Как ему хотелось поддержать ее, сказать, что он безмерно любит ее и что все земное меркнет в сиянии небес!

— Но ведь мы — она и я — еще не все закончили, — попытался возразить он, надеясь, что богиня позволит ему попрощаться с женщиной, которую он покидал на произвол ее собственной судьбы.

— О нет, дорогой, уже все. Впереди теперь другие дела.

Цезарь вздохнул и позволил образу Клеопатры ускользнуть, а богиня тем временем мягко взяла его за руку и повела домой.

Клеопатра почувствовала, как холод вполз в ее тело, замораживая кровь. Она глубоко вздохнула и попыталась успокоиться, но поневоле содрогнулась, а выражение беспокойства на лице сменилось паническим страхом. Ее окутал запах Цезаря — легкий аромат эвкалиптового масла, которым слуга по утрам натирал ему плечи и руки, и более глубинный, его собственный запах, проступающий из-под аромата масла. Клеопатра раскрыла объятия, надеясь, что какая-то его часть придет к ней, поддержит ее, заберет с ним. Но объятия ее остались пусты. На какой-то краткий миг она ощутила присутствие Цезаря, столь же явственное, как то, которое она множество ночей ощущала в своей постели. Это был он — в том не могло быть никаких сомнений, — но мгновение спустя он исчез, оставив ее в одиночку противостоять будущему, будущему, в котором уже не было его.

Теперь Клеопатра даже собственного тела почти не ощущала. Она застыла, обхватив себя руками, а потом у нее подогнулись колени, и она упала. Руки ее лежали на холодных плитах пола и были холоднее мрамора. Клеопатра попыталась взять себя в руки, но не сумела и лишь перевернулась набок; теперь она лежала на жестком полу, словно младенец, свернувшись, кусая себе руку и ничего не ощущая.

Она слышала нарастающие крики на улицах. «Свобода! Свобода! Тиран мертв! Да здравствует Республика!» В ответ раздавались вопли ужаса и полные боли стоны.

Клеопатре захотелось знать: кто же именно освободил землю от Юлия Цезаря? Кто из сыновей убил отца, чтобы завладеть отцовским наследством? Ей не пришлось задавать этот вопрос дважды, ибо она уже знала, кто готовил убийство по идеологическим причинам. А раз он смог совершить столь хладнокровный шаг, убив человека, которого называл отцом, человека, который всю жизнь был ему наставником, который с такой любовью разговаривал с ним по-гречески о философии и поэзии, который простил ему участие в гражданской войне на стороне Помпея, — раз уж Брут оказался способен на это, не стирает ли он в этот самый момент кровь Цезаря с клинка, чтобы обратить кинжал против любовницы диктатора и ее ребенка? Они подняли руку на отца — не станет ли следующей мишенью его родной сын? А если сын умрет, то такая же участь постигнет и его мать, чтобы некому потом было мстить. Сына и мать уничтожат, не оставив никого, кто мог бы помешать целям убийц.

А что с Антонием? Клеопатра просто представить себе не могла, чтобы кто-нибудь сумел причинить вред Цезарю, когда Антоний находится рядом, — если только он сам не участвует в заговоре. На миг она позволила себе эту мысль, и ее затошнило. Но болезнь была сейчас для Клеопатры непозволительной роскошью, и она, медленно и глубоко дыша, в конце концов избавилась от спазмов в горле.

Она долго лежала на полу, не в силах пошевелиться и дрожа от холодного утреннего воздуха и холода плит, все еще влажных от утренней росы. Клеопатра знала, что нужно действовать. Следует немедленно принимать меры и заботиться о безопасности — своей и сына. Но она не могла сообразить, что же именно ей делать.

Клеопатра помнила, что уже испытывала эти ощущения прежде, находясь в таком же затруднительном положении. И все-таки она выжила. Когда умер ее отец, она осталась одна, без защиты, которую ныне давала ее власть, — девочка-царица, окруженная враждебными придворными группировками. Неужели теперь в мире не осталось ни единого безопасного места? Неужели никто не выступит на ее защиту?

Клеопатра стиснула кулак и еще сильнее впилась в руку зубами — она терзала свою плоть до тех пор, пока наконец-то не ощутила боль. Она чувствовала, как ее зубы погружаются в мягкую кожу, прорывают ее, и в конце концов страдание стало невыносимым.