Но Антоний, отступив, собрал такую большую армию, равной которой Рим еще не видал. Когда Октавиан сообразил, что Антония в открытом бою больше не разобьешь, он отправил свою мать, Атию, к матери Антония, Юлии, для тайных переговоров о союзе. И так, при посредничестве матерей, Антоний и Октавиан встретились на реке По и объявили о создании нового триумвирата, в который включили также и Лепида, главный источник их финансирования. Антоний скрепил этот союз, отдав Октавиану в жены свою падчерицу, Клодию. А затем Антоний со своим девяностотысячным войском вступил в Италию и вышвырнул убийц на восток.

Антоний и его сотоварищи-триумвиры взяли под свой контроль Рим и составили обширные проскрипционные списки, куда включили всех, кто, по их мнению, предал Цезаря. В первых рядах приговоренных к казни оказался Цицерон; солдаты отрубили ему голову, когда он пытался бежать из Рима. Несмотря на то что старик усердно поддерживал Октавиана, его отрубленная голова и руки были приколочены к ростре на Форуме — с ведома и одобрения Октавиана.

А Клеопатра со своим флотом шла, отвечая на просьбу Антония прислать подкрепления в Малую Азию и Грецию. Ей сообщили, что Кассий посадил солдат на корабли и с мыса Тенар отправил их наперехват ей, но Клеопатра, не испугавшись его угроз, продолжила путь. Царица понятия не имела, как поведет себя легион, оставленный ей Цезарем, если ему придется биться с другим римским легионом, да еще и на море, но она лично обратилась к солдатам, напомнив им о том, что они — люди Цезаря и что кинжал Кассия оборвал жизнь их командира. Солдаты ответили, что охотно помогут великому Марку Антонию, и Клеопатра надеялась, что они сдержат слово, данное в уютной, безопасной Александрии, даже завидев на кораблях Кассия своих сотоварищей, римских солдат.

— Государыня, — обратился к Клеопатре ее наварх, командующий флотом, — мне кажется, ты — первая женщина, командующая флотом, со времен Артемисии, персидской царицы, которая водила свои боевые суда против греков.

— Интересно, ее планам тоже угрожала погода? — отозвалась царица, глядя на зловещее небо.

Ветер усиливался; он трепал волосы Клеопатры и продувал платье и плащ, заставляя ее дрожать. Особенно высокая волна чуть не швырнула Клеопатру на палубу, но наварх вовремя поддержал ее под руку. Когда она взглянула на фланговые суда, подпрыгивающие на бурной воде, у нее закружилась голова и к горлу подступила тошнота.

— Тебе дурно? — спросил наварх.

Его кожа тоже приобрела нездоровый желтоватый оттенок, но и голос, и рука его оставались тверды.

Клеопатра почувствовала, как ей на нос упала тяжелая капля. Она обратила лицо к недобрым, металлическим небесам, и следующая капля попала ей прямо в глаз. Вскоре небо словно прорвало, и по палубе застучал настоящий ливень. Наварх быстро препроводил царицу в укрытие.

Клеопатра лежала в своей каюте, сжав в кулаках края простыни, а волны тем временем болтали боевой корабль, словно детские качели. У Клеопатры кровь приливала то к ногам, то к голове, когда корабль нырял в провалы между гребнями. Да, этой ночью поспать ей не суждено. Когда Клеопатра в последний раз выглянула наружу, небеса сделались фиолетовыми, словно какой-то чудовищный синяк, и невозможно было понять, день сейчас или ночь. Огонек лампы трепетал от качки, а масло выплескивалось на стены и пол.

Клеопатра встала и накинула плащ, но тут же полетела на пол. Мгновение она полежала неподвижно, потом снова поднялась, поскользнулась на разлитом масле, но все же умудрилась быстро добраться до дверей. Держась за стены узкого коридора, она добралась до каюты наварха.

— Я как раз собирался отправить к тебе посыльного, — сказал он.

Зрачки у наварха сделались такими огромными, что почти перекрыли карюю радужку.

— Боюсь, мы не сможем пройти. Ветер так силен, что нас унесет к побережью Африки. Боюсь также, что большая часть экипажей слегла.

— И все же мы не можем повернуть обратно, наварх. Что подумает Марк Антоний, если мы попросту не придем? Он ведь просил нас о помощи.

— Мы отправим ему гонца с сообщением о том, что нам помешала погода. Он сам человек военный, а все военные понимают, насколько ненадежна и опасна бывает погода.

Клеопатра не захотела высказывать вслух свои мысли о том, что лучше бы ей сгинуть в море, чем допустить, чтобы Антоний решил, будто она не пожелала ответить на его призыв о помощи. Антоний обещал ей поддержку. Впрочем, в истории ее семьи слишком часто случалось, чтобы римляне клялись в что-либо египетскому трону, а потом изменяли слову. Если Антоний подумает, что она струсила или пытается тянуть время, пока окончательно не выявится победитель, она, быть может, навсегда утратит его доверие.

— Обязательно ли нам отстаиваться на якоре в шторм? — спросила царица. — Как по-твоему, какие повреждения мы получим, если не станем останавливаться?

— Я обсуждал это со своими офицерами, — отозвался наварх. — Боюсь, если мы не развернемся и не направимся обратно в Александрию, мы можем потерять весь флот, включая и это судно.

Клеопатра слабо кивнула, позволяя наварху уйти — отдать приказ о возвращении, а сама вернулась к себе в каюту, обеспокоенная принятым решением.

«Сыновья Цезаря отомстят за его смерть». Так поклялся Антоний. Так он пообещал. Клеопатра верила ему. Но в данный момент у нее не было выбора. Цезарь сам не раз рисковал жизнью, полагаясь на верность Антония. А Клеопатра никак не могла отделаться от вертевшегося у нее в голове вопроса: каких именно сыновей имел в виду Антоний?

Огромные опахала из пальмовых листьев давали краткий отдых от убийственной августовской жары, повисшей над сирийской рекой. Барка двигалась медленно, как будто ее носу требовалось рассекать саму жару, чтобы плыть вперед. Клеопатра закрыла глаза; дуновение ветерка, проникающее под одежду, слегка холодило кожу. Никакого пота — настал критический момент, и ей необходимо выглядеть как существу высшему, стоящему над слабостями смертных. Богиня, как настаивает Хармиона, потеть не должна. В последний момент, когда они уже покидали Александрию и занимались упаковкой сокровищ, золотой и серебряной посуды, позолоченных лож, драгоценностей, огромных сундуков с нарядами, над пошивом которых в спешке трудились десятки царских белошвеек, Хармионе пришла в голову блестящая идея — захватить с собой Купидонов, двадцать двенадцатилетних мальчиков, и вооружить их пальмовыми опахалами ростом с них самих, раскрашенными в яркие цвета, дабы они во время жары обмахивали царицу.