—И чего тебе так неймется туда идти? — сказал я. — Из старой Сары много не выжмешь.

—Поживем — увидим, — сказала Коукер. — Ей, верно, не очень захочется доводить дело до суда... Сожительствует с мужчиной, который ей вовсе не муж, да еще на десять лет моложе. И сама побывала за решеткой.

—Заваривать кашу ради четырех фунтов четырнадцати шиллингов, — сказал я.

—Я не собираюсь дарить им эти деньги, — сказала Коукер. — Славная парочка — эта Манди и Хиксон. Неплохо они вас облапошили.

Коукер стала распаляться, и я замолчал. Она уже давно затеяла это дело, а когда женщина втемяшит себе в голову, что она должна добиться справедливости, пиши пропало. Вот почему у нас нет женщин судей. У них слишком сильно развито чувство справедливости, чтобы чинить правосудие.

А Коукер распалялась все больше. Накручивала себя.

—Уж эта мне Сара Манди! — сказала она. — Где вы только подцепили ее? В какой-нибудь конторе, где нанимают натурщиц? Или взяли прямо с панели?

—Она не была натурщицей, и я ее не подцеплял. Она была замужняя дама и сама подцепила меня.

—Что? Сама пошла на панель? Быть не может!

—Конечно, нет. К чему ей это? Мы познакомились в ее собственном доме, когда я писал портрет ее мужа.

—Что? Строила вам глазки в собственном доме? Быть не может!

—И глазки, и куры, и прочие амуры. Кинулась мне на шею, я и опомниться не успел.

—Замужняя женщина!

—Семь лет замужем, пятеро детей.

—Пятеро детей! — сказала Коукер. — Таких женщин вешать мало.

—Ты не поверишь, — сказал я, — сколько женщин бегает за художниками, особенно за художниками, которые пишут обнаженную натуру. Видно, это помогает им чувствовать себя женщинами.

—Женщины, мистер Джимсон? — сказала Коукер, взвинчиваясь еще пуще. — Девки! Вот как таких зовут. А если они леди, живут за мужем и нужда их не гонит, так они еще хуже, чем девки.

—Ну, Сару-то нужда гнала, — сказал я.— Ей перевалило за тридцать, и все котлы были под парами. Форменная пожирательница мужчин, с «Ах, мистер Джимсон, я обожаю искусство», а сама не отличит картины от сдобного кренделя. «Ах, мистер Джимсон, как это замечательно — уметь так рисовать!» И шейку набок, и глазки вниз. О, Сара умела льстить. Не похвалишь — не поедешь. Я знавал на своем веку лгунов и притворщиков, но до Сары им далеко. Даже предлагая вам сливок к кофе, она и то стреляла глазами, выставляла фасад, а в голосе так и слышалось: «Поди сюда».

— Фу, прямо с души воротит!

—Но всего смешнее было смотреть на ее ужимки, когда она принимала гостей. «Еще чашечку чая, леди Пай; кусочек торта, миссис Пэддл. О, вы должны его попробовать! Ну, пожалуйста, самую крошечку». Они были без ума от нее. Прелестная молодая хозяюшка, ангел-хранитель семейного очага.

—Не говорите мне о ней больше, сказала Коукер. — Я и так вижу ее как живую.

—Семейные молитвы. На коленях каждое утро и вечер. «Помилуй нас, Господи, помилуй нас». А потом прыг-скок ко мне в мастерскую. «Попозировать вам?» — «Благодарю, мэм, в другой раз». — «Но ведь вы же рисуете эту фигуру по памяти?» — «Да, мэм».— «А не легче рисовать с натуры?».— «Ну, это зависит от натуры». — «Я не могу тут вам помочь?» И успел я глазом моргнуть, как она уже в чем мать родила

—Я бы ей показала, будь я ее мать! — сказала Коукер.

—По воскресеньям церковь. Библия и молитвенник в красном сафьяне с золотым обрезом. Вечером холодный ужин. Семга, салат, омары, язык, буженина, холодная телятина, портер, красное бургундское. Бисквит с девонширским кремом и пинта-другая старого хереса. А в сумерках вечерние гимны. «Ах, мистер Джимсон, какая прелестная мелодия... Мне всегда хочется от нее плакать. Какая чудесная луна — не пройтись ли нам по саду? Может быть, раскрылся еще один цветок табака. Ах, мистер Джимсон, какой божественный запах... прямо голова кружится». У нее это называлось «голова». И незаметно мы у беседки, и на скамье позабыты подушки...

—Ну и сука, — сказала Коукер. — Для такой плетки мало.

—А потом, ты только представь, Коуки, она заливалась слезами... настоящими слезами... «Ах, мистер Джимсон, как это случилось? Я сама себе не верю, все это сон, дурной сон. Не правда ли? Я так привязана к мужу. Он такой верный, такой хороший человек. О Боже, у меня так тяжело на сердце...»

—И вы все это глотали, — сказала Коукер. — Как все мужчины. Еще и подзадоривали эту шлюху.

—Сару? Очень надо! Я смеялся над ее фокусами.

—Да, и попались к ней на крючок, как только она свела в могилу мужа.

—Никогда я не был у нее на крючке. Бедняжка Сэл, мной ей не очень-то удавалось вертеть; когда она слишком стала меня донимать, я выгнал ее в три шеи.

—Так я вам и поверила, — сказала Коукер. — Вы бы посмотрели сейчас на себя. Нос кверху, хвост трубой — ну чисто мартовский кот при луне... Держите ухо востро, не то она снова приберет вас к рукам.

—Никогда, — сказал я, опуская немного голову и выпячивая живот. Но что скрывать: с рыси я давно перешел на галоп. Странно, я и не думал о Саре, клянусь честью. Разве что злился на чертову старуху. Испортила мне целый рабочий день.