—И нескольких дюжин пивных бочонков. Полно, Сара, наполни свой стакан и не давай пиву киснуть. Мы были два дурака пара... Но к чему нам дурить и сейчас?.. Приходи в субботу, принеси с собой пива, и я сделаю с тебя несколько славных набросков и тебе один дам. Ты никогда не отказывалась от такого подарка. Верно, у тебя и сейчас припрятано кое-что.

—Тебе просто нужна даровая натурщица, Галли, я знаю.

—Лучшая натурщица, какая у меня была. Да что там! За те наброски, помнишь, где ты в желтой ванне, дают тысячи. А в тебе и сейчас это есть. — И правда, я был готов хоть сию минуту писать старую блудницу, если бы можно было ее раздеть. В ней всегда было что-то такое, от чего мне хотелось стукнуть ее, или положить на кровать, или переложить на холст. Она сама на это напрашивалась.

А скат трубил все громче:

—...С одной стороны, семейный очаг, эта модель, эта картина того рая, который Природа уготовила для всего мира...

—Да, — сказала Сара, вздохнув, и не то слеза, не то капля пота от выпитого пива скатилась в ее стакан. — Я всегда чувствовала, что это так... если бы только люди были разумнее, не такие завистливые и злые... а Бог уготовил нам столько счастья.

—...А что мы видим вокруг? — вскричал скат, еще больше распаляясь, и тут же, как исполнители пародий на негритянские песни, ответил на свой вопрос: — Только преступления, ненависть и войны...

—А когда жизнь тебя чему-нибудь научит, — сказала Сара, — и ты понимаешь, что тебе не поднесут счастье на нагретой тарелке, наступает старость — и все позади.

—...А почему? Из-за собственности, этого установления дьявола, — надрывался скат. — Из-за любви к вещам, врага любви к Богу...

И старый Планти закричал:

—Правильно! Правильно! — и захлопал своими большими ластами.

—Ты, верно, отложила кое-что про черный день, Сара,— сказал я.— И даже если Фред окажется свиньей...

—Ах, Боже мой, который час? — Она страшно переполошилась.

—Не волнуйся, Сэл, допивай свой стакан, и я посажу тебя на автобус... Только сперва зайдем ко мне, чтобы ты знала, где лежит ключ.

—Ты, правда, хочешь, чтобы я зашла? — сказала Сара, вконец расклеившись.

—Ну, если ты боишься за свою невинность...

—Ах, Боже, — и она захихикала, как девчонка, работница с молочной фермы, когда ее затащишь на сеновал. — Как не стыдно. В наши годы. Стара уж я.

—Это мы еще посмотрим, кто стар, кто нет... А потом мы поужинаем где-нибудь.

—Ну конечно же, Галли, мне так хочется угостить тебя ужином, я бы и сегодня чего-нибудь принесла, только торопилась выбраться, пока его сестрица ушла за покупками. И у меня есть несколько рубашек, которые тесны Фреду в горле. Тебе ведь пригодились бы теплые рубашки?

—...Собственность, это измышление дьявола, которое порождает зло, зависть, ненависть, воровство, полицию, жестокость законов, армию, флот, войны...

Хлопки усилились, и Сара допила свой стакан, чтобы и самой похлопать. Старое бланманже таяло, исходило сантиментами и пивом, нос ее пылал огнем, серые глазки наполнились слезами, и, когда она принялась хлопать своими толстыми ручищами, все ее подбородки, и шея, и грудь заколыхались вверх и вниз, и даже зад, обтянутый черной бумазеей — или как это там называется? — запрыгал на стуле.

Но тут она заметила, что я гляжу на нее, и, как в прежние времена, мгновенно прочла мои мысли.

—Смешно на меня смотреть, да? Что поделаешь, старость не радость. А только если тебе на все наплевать, лучше ложись да помирай.

И я снова ее стиснул. До того она мне голову закружила и так меня разобрало, что я готов был умыкнуть ее в ту же минуту. Хотя мне следовало бы помнить, что я слишком занят и у меня нет времени на женщин, кроме как по делу.

—Не вешай носа, Сара. Оставайся сама собой. Дай себе волю. Поступай, как чувствуешь, а если кто посмеется, пусть его. Думаешь, надо мной не смеются? А я смеюсь в ответ. Есть своя выгода в том, что стал старым огородным пугалом. Выпей, старушка, и мы посмеемся над ними вместе.

Тут за дверьми послышалось шарканье, словно начиналась собачья драка, а затем все, кто был в комнате, поднялись и запели «Иерусалим» {18} . И Сара тоже соскочила со стула и принялась петь во весь голос, вытягивая шею и закрывая глаза, как тенор-гастролер:

Пока не встанет Божий Град

В зеленой Английской земле.

—Ах, — сказала она, — я всегда любила эту песню. Очень мотив красивый, и что там ни говори об евреях, они хорошие семьянины.

—Живей, Сара, осталась всего одна бутылка. — И я разлил пиво.

—Ой, Галли, я не могу... у меня голова кружится. Но нам, верно, не выйти отсюда, покуда остальные не двинутся с места.

—А нам и здесь неплохо, — сказал я, прижимая ее покрепче. Потому что, сказать по правде, воспоминания и пиво, да и сама Сара кинулись мне в голову; казалось, мы снова молоды, не старше сорока. И мы принялись целоваться и так далее. А Сара и смеялась и плакала — все в одно время. И наши стулья опрокинулись к стене.