—Зачем?

—Ну... у меня бывают боли... внутри.

—Сильные боли? Где? В животе?

—Да нет... Трудно сказать; то тут заболит, то там.

—Это мне знакомо. Забудь про них, Сэл.

—Я бы рада, да Фред не дает. Помяни мое слово, он меня загонит в больницу, а там что-нибудь у меня да найдут. Уж эти мне доктора! Им только доверься... Дали маленькому Моррису Хегбергу не то обезболивающее средство... в уголь сожгли горло... Это уже вторые похороны за месяц. — И она так грустно взглянула на меня, что я прямо опешил.

—Брось, Сара, — сказал я, — ты никогда раньше не заводила таких разговоров.

—А Рози? Я никогда не забуду, как Рози лежала в больнице без ноги.

Рози была старая Сарина приятельница... и моя; она умерла в больнице для бедных после того, как попала под автобус.

—Ну, — сказал я, — не лезь под колеса по пути в пивнуху, как Рози.

—А как она плакала, бедняжка, когда ей не разрешили надеть корсет и хоть чуточку припудрить лицо! Ах, Галли, если бы я знала, что ты никогда не отправишь меня в больницу, я бы, может, вернулась к тебе.

Вот оно что, подумал я. Ей захотелось перемены. Последнее трепыхание старой свечки. Ну нет, я слишком занят.

—Я думал, он тебя любит, твой Фред, — сказал я.

—Да, но он так верит в больницы. Как же, наука! И на что они ему дались, эти больницы? Откуда ему знать, каково женщине, когда ее тащат на операционный стол, словно мясную тушу на прилавок, и оставляют умирать в чужих стенах, на чужих простынях, которые не принадлежат ни одной живой душе, не то что ей самой. Лучше уж утопиться или яду выпить.

Я обнял старое ископаемое.

—Брось, Сэл. Ты еще не умерла!

—Не умереть страшно, Галли, страшно умирать. Чувствовать себя беспомощной. Вспомни бедняжку Рози... Какая она была большая и веселая! Больше меня, и никогда ни о чем не тужила, пока не осталась без ноги и без денег.

—Рози не была такой крепкой, как ты, Сэл. Может быть, шумнее и толще, но слабее.

—А все равно, Галли, она тебе больше была по вкусу. Только заполучить ты ее не мог.

—Не мог, — сказал я. Хотя, по правде говоря, я был с Рози в весьма близких отношениях и порой предпочитал ее Саре. У нее были лучше бедра и ноги и куда спокойнее характер. Вы всегда находили Рози там, где оставляли ее. И она не лезла в душу, как Сара. Не пыталась перевоспитывать меня.

—Ты ей однажды делал предложение? — сказала Сара.

—Ну что ты! — сказал я, и это была правда. Я не делал Рози предложения, в этом не было нужды.

—Ты ходишь к ней на могилу? — сказала Сара, и я понял, что она что-то разнюхала.

—Да, — сказал я. Последние два года у меня была некая договоренность с моим сыном Томом, который был также единственным сыном Рози, содержать ее могилу в приличном виде. — То есть, — сказал я, — я прохожу иногда через кладбище. Это самый короткий путь к «Красному льву».

—Не ты ли положил там столько цветов в прошлую годовщину? Церковный сторож сказал, что это джентльмен в синем пальто.

—Джентльмен?.. Брось, Сэл. Я не джентльмен уже лет сорок.

Сара покачала головой. Но чуть приободрилась.

—Бедняжка Рози, у нее была такая ужасная кожа! Настоящий крест для нее.

—Да, ужасная.

—И лицо перекошено.

—Помню.

—Рот на сторону.

—Бедняжка Рози!

—Она была душечка, — сказала Сара. — Простить себе не могу, что редко навещала ее в больнице.

—Не казни себя, Сэл: все это было так давно.

—От этого не легче. Ах, Боже, как бы я хотела, чтобы бедняжка Рози была жива! Я стала бы ей хорошей подругой. Не то, что раньше.

—Нет, не стала бы. Ты бы не знала, что она попадет под автобус и умрет в больнице для бедных.

—Верно, — сказала Сара и тяжело вздохнула. — Ах, Боже мой, если бы знать все наперед!

—И еще одно, — сказал я. — Рози никогда не сохранилась бы так хорошо, как ты. Слишком мягкая и ленивая. Она была бы сейчас старухой.

—А я не старуха?

—Ну-ну, Сэл, — сказал я, прижимая ее покрепче. — Допивай свое пиво, легче станет.

—Пиво не изменит моих мыслей. Они слишком глубоко сидят во мне.

—Верно, но оно поможет твоим чувствам, а уж чувства помогут твоим мыслям.

—Ах, Галли, — сказала Сара и опрокинула в рот остатки пива, плача и улыбаясь одновременно. — Ты снова будешь моей погибелью. Хороша старая: отправилась сюда, в такую даль, и про Фреда забыла и про все. Меня бы четвертовать следовало.