—Фу, Галли, грех думать что-нибудь плохое про беднягу... Он мне почти в отцы годился... и на шее у него зоб. А если он работает ассенизатором, так я всегда говорила, что это просто стыд и срам — такая это грязная и тяжелая работа; но ведь кто-то должен ее делать. Фред первый поднял бы шум, если бы вовремя не опорожнили мусорный бачок. Ну, да я не против, что Фред чистюля. По мне лучше привереда в чистой рубашке, чем покладистый замарашка.

—Ты имеешь в виду меня, — сказал я, вспомнив, как Сара заставляла меня на ночь менять теплые кальсоны на пижаму.

—Ну, Галли, ты и сам знаешь, когда я с тобой сошлась, у тебя за душой цельной пары штанов не было. Да я не жалею; если бы я не ушла к тебе, я бы никогда не узнала сладких радостей жизни. Вот, теперь ты смеешься. Я знаю, я веду себя глупо. А все старость проклятая, да еще про Рози вспомнила, и больница не выходит у меня из головы; ну и глотнула лишнего. Я и сама знаю, Галли, что нюни распустила. Что говорить, хороша — натуральное бланманже. Растеклась, как заливное на горячем блюде. Да, мне всегда нужен был мужчина, чтобы он держал меня в руках, настоящий мужчина. А нашла я такого за всю жизнь один раз. Ну, слезами горю не поможешь, не так ли? А теперь все позади, я гожусь только на пугало для огорода.

—Брось, Сара, — сказал я, стиснув ее еще разок. На полном серьезе. Попробуйте устоять против старой форели. Уж одно то, как она говорила, — от всего сердца, как бежит пиво из кружки, когда вы подносите ее к губам. У меня по всему телу прямо дрожь пошла; засмеялись лодыжки, запели икры, засвербели пальцы на руках и ногах — насквозь пробрало. Эх, пуститься бы во все тяжкие со старой пройдохой! Какая женщина! Подлинник! Шедевр! Прозрачная, как линза, крепкая, как ее собственный фасад. А как она держала стакан своей большой кухарочьей рукой, похожей на омара, как склоняла голову набок, и возводила глаза горе, и вздыхала во всю грудь, так, что корсет трещал, — видно было, что она получает от этого полнейшее удовольствие. Мне хотелось стиснуть ее, пока она не закричит. — Чепуха! — сказал я. — Ты и сейчас обскачешь любую девчонку, хоть какую растонюсенькую, при легком ветерке. У тебя есть особый дар, Сэл, что там ни говори.

—Ах, Боже мой, нам есть что вспомнить. Славное было времечко.

—И сейчас не так уж худо... Фред уходит в ночное дежурство по средам и субботам?

—Ой, что ты, Галли, не вздумай прийти. Сестрица его глаз с меня не спускает, а Фред уж больно расстраивается, когда кто-нибудь приходит; грех его огорчать, у него сразу все на живот кидается.

—Верно; и ты не хочешь лишиться крова над головой? Я тебя не корю. Чего лучше — все утра свободные и субботний вечер.

—Ах, Галли, когда ты со мной, мне словно снова двадцать пять — первый цвет. За всю жизнь не знала никого, кто бы так умел обнять женщину. Я от тебя сама не своя бывала. — И она быстро допила пиво, чтобы не расплескать, и попыталась положить голову мне на плечо. Но где там! При ее-то шее. Ей удалось лишь зацепиться бровью за лацкан пальто.

—...Природа, этот верховный творец, создала человека для счастья и покоя, для наслаждения ее красотами... — говорил скат.

—Все так, — сказала Сара, — а только нужно, чтобы оба были добры друг к другу, и может статься, когда уходит природа, приходит доброта. Мы оба с тобой стали добрее, Галли. Очень уж наша природа была тогда неугомонной. Может, мы и вправду созданы для покоя в наши старые годы...

—Черт бы побрал старость, — сказал я. — Я не стар, и если я не был бы так занят и у меня были деньги, я завтра же повез бы тебя в Брайтон.

—Слишком занят, — сказала Сара. — Что ж, это неплохо. Но, Боже, как я раньше ненавидела это слово! Даже во время нашего медового месяца в Борнемауте я только одно и слышала: «Постой так минутку, Сара, я поймаю наклон левого плеча».

—Ну и что, я и теперь не прочь написать твое плечо... Когда ты придешь ко мне на следующей неделе... Я не удивлюсь, если спина и бедра у тебя ничуть не хуже, чем раньше.

—Ах, Боже мой, я никогда не могла понять, что тебе нужно — я или мое тело... Отсюда и все наши беды.

—Отсюда? А кто меня пилил с утра до ночи: з-з-з-з...

—Пилил? Вот уж никогда я не пилила тебя, Галли. Стала бы я пилить мужчину. У меня хватит ума добиться своего и без этого. А кто ударил меня по носу? Полюбуйся на него.

—Это был единственный способ научить тебя не совать его в мои дела.

—Ну, может, я подняла тогда слишком большой шум, Галли, но ты ведь знаешь, у женщины есть свои чувства, особенно у молодой женщины, когда она еще не научилась уму-разуму.

—Тебе было под сорок, когда ты меня подцепила.

—Ах, так это же самая молодая пора... Сердце тогда всего моложе... И мы ведем себя неразумно. Конечно, я была глупая девчонка, но мне было очень обидно, что ты разбил мне нос... И не в боли дело, а что он стал таким красным и некрасивым... Мне и самой известно, что нос — моя слабая точка.

—Точка? Скорее бочка.

—Да ну тебя, — сказала Сара и принялась смеяться и плакать одновременно. — Как это на тебя похоже. Ну зачем так зло? Будто я не знаю, что у меня не нос, а носище, настоящая картошка, а ты изуродовал его еще больше. Я уверена, что ты сломал хрящ, и если я хожу теперь с этой ужасной губкой, это твоя вина.