Финикиец (перебирая струны): Домашние голуби красивы, но, отяжелев от излишней пищи, летают недалеко. Невысоко. Другое дело лесная горлица. Слетит с веточки, мгновение — и растаяла в небесах!

Апостол: Тебе обязательно, чтобы растаяла!

Финикиец: Истинная песня, как и дикая горлица, слетела с губ, поднялась, растаяла. И всё. Ее больше нет. Она — у Бога.

Апостол: Иди я обниму тебя, дорогой мой брат, ибо то, о чем ты говоришь, это уже не песня, а молитва. И, видит Бог, нашему столу сегодня потребны не столько песни, сколько молитвы. (Обняв и поцеловав.)

Мелодия стала вырываться из глубин, подхватывая слова на лету. Поначалу робко и неумело, потом всё громче и слаженней распелась семья Апостола. Песня отзывалась эхом в горах, уходила далеко в море, и была какая-то тайна в рождении этого распева. Удивленный Варвар, оставив свои котлы, подходит всё ближе и ближе.

Скиф: Ты чего?

Варвар: Как — чего? Чтобы петь. У меня хороший голос.

Дак: Что толку, что голос хорош, если ты не с нами?

Варвар: Как не с вами? Мне тоже омывали руки.

Еллин: Но к преломлению хлебов ты не подошел?..

Варвар: Занят был. Теперь, вот, освободился...

Женщина: Хлеба Благодарения не вкушал...

Варвар: Занят был. Теперь, вот, освободился. И, если что осталось, мне даже любопытно — хлеб с вином...

Пополнившаяся семья начинает песню сначала. Гремели горы, сотрясались дали, звучный женский голос, покрывая всё и вся, подхватил песню, унося ее выше и выше, в небесную синеву, но, когда празднество было в зените, в бухте задребезжал корабельный колокол. Пение оборвалось на полуслове. Поляна замерла.

Варвар (выглянув с обрыва): Три корабля. Все в пурпуре и золоте. Подплывают.

Дак: Что будем делать?

Скиф: Как — что? Торговать. Для чего мы поднялись в горы?

Дак: Но, все-таки, мы теперь как бы повязаны...

Варвар: Как повязаны? Кем? Чем?

Дак: Ну, омовение рук, жертвоприношение, совместная трапеза, пение...

Варвар: Мало ли шарлатанов шляется по ярмаркам!

Женщина: А что, пираты и вправду так хороши собой?!

Варвар: Ах, вчера-вчера-вчера мы всю ночку целовались...

Мигом трапеза распалась. Дак лихорадочно гремит походными жерновами. Скиф наводит блеск на свою амуницию, захмелевшая кифара скачет с одного на другое, жрица храма Сладострастия наконец скинула с себя покрывало и взлетела.

“Браво-о!!” — вопили со всех сторон. Оглядев их, печальный Апостол отошел, поднялся на скалу, взял купол неба в руки и окаменел.

Еллин: Корабли под грузом?

Варвар: Еле ползут. Как беременные хрюшки.

Финикиец: Ушли от римской погони!

Скиф: Мы еще покажем этому Риму, где раки зимуют!!

Дак: Надо же. Нехорошо как получилось. Уйму муки истратил.

Варвар: Мука — это что! У меня, пока я распевал, два котла выкипели.

Скиф: Два котла выкипели, но амфоры полны! А что делать мне, если меня превратили в столб, на котором висит меч!

Еллин: Все мы в убытке. Я, вот, остался без полотенец, а на кораблях, если за ними гонится Рим, полно раненых...

Женщина: И вам не стыдно плакаться по пустякам перед опозоренной женщиной?

Варвар: Ты не опозорена. Ты на работе.

Женщина: Как не опозорена! Впервые в жизни отвергнута мужчиной. В мои-то годы! При моих-то статях!!

Голос Апостола загрохотал: “Тебе, роду человеческому!!...”. Торговцы замерли. Следят за каждым его движением.