Залевский закусил узкие, сжатые губы.

— Идиотка! — буркнул он. — Что она себе воображала? Что мы позволим ей уйти?

— Похоже! Но вообще-то она даже не струсила, увидев револьвер.

— Ты так считаешь? — задумался Залевский.

— А этот явно ошалел от страха…

— Еще бы! — усмехнулся Залевский. — Он трус! Я ведь знал его. Психика гнилого интеллигента.

— Вон оно что! — заинтересовался брюнет. — Либерал?

— Что-то в этом роде.

Брюнет хлопнул товарища по плечу.

— Вот видишь! Случайно на нашей совести добрый поступок, верно?

Оба рассмеялись и продолжали весело и беззаботно смеяться, уже идя быстрым шагом по залитому солнцем бульвару. Навстречу им потихоньку ковыляла, опираясь на тонкую палку, маленькая седая старушонка в бархатном темно-зеленом старинном салопе, с пожелтевшим кружевным жабо на шее и в черных митенках на артритных, негнущихся руках. Она с интересом оглядела их своими поблекшими, некогда голубыми глазами, а когда они миновали ее — остановилась, обернулась и, сгорбившись, опершись на палочку, вся в сиянии весеннего солнца, долго, с доброжелательной улыбкой смотрела вслед удалявшимся парням.

До полудня время для Анны прошло вполне спокойно. Средь будничных дел они долго беседовали с Иреной и единодушно решили, что всего лучше будет, если, получив новые документы, Ирена уедет в деревню. У Яна еще с довоенных времен много знакомых в помещичьей среде, вот он и использует это теперь, постарается устроить Ирену на жительство в какую-нибудь, по возможности безопасную, усадьбу. Если же этот вариант окажется трудным или вообще, по той или иной причине, сорвется, то есть еще один выход: поместить Ирену в Гротнице, в том древнем цистерцианском монастыре, который Ян в свое время начал реставрировать. Этот проект был Ирене особенно по душе. Она, правда, понятия не имела, что там сейчас творится, Анна тоже ничего не знала, однако обе пришли к мысли, что Гротница, расположенная в красивейшей местности Предгорья, вдали от железной дороги и окруженная средневековыми монастырскими стенами, должна быть идеально безопасным укрытием. Даже трудности переезда в далекое, незнакомое место не пугали их, казались легко преодолимыми. Обе они, хотя по разным причинам — Анна от доброты сердечной, а Ирена от усталости и бессилия — одинаково поддались надежде, отвращающей злую судьбу. Один только раз, когда Анна сказала, что вот кончится война и все смогут начать новую жизнь, Ирена погасла и задумалась. Но минуту спустя лицо ее прояснилось, и они еще долго говорили про Гротницу. Анна не сомневалась, что план их понравится Яну.

Только часов около двух она начала беспокоиться, что Яна нет, ведь он обещал вернуться примерно к часу дня, к обеду. Но когда миновало три, а потом и четыре часа, тревога ее немного улеглась. Анна подумала, что у Яна, вероятно, возникли непредвиденные дела, и потому вернется он только к вечеру. А так как ей не хотелось нарушать ритуал Страстной пятницы, она решила ненадолго сама сходить на кладбище у ближнего костела в Вавжишеве. Было еще не поздно — пять с минутами, — и она рассчитала, что как раз успеет домой к возвращению Яна.

На лестнице Анна столкнулась с Тереской Карской. В свежем розовом платьице, с любимой куклой в руках, девочка, напевая, спрыгивала со ступеньки на ступеньку.

Анна погладила ее по темным шелковистым волосикам.

— Где мамочка, Тереска?

— В город поехала, — ответила та.

И с тоненьким своим «ля-ля-ля» соскочила на ступеньку ниже.

— Смотри, Тереска, не упади, — остерегла ее Анна. — Можешь очень больно ушибиться.

Девочка только покачала головкой и снова соскочила на одну ступеньку. Сойдя вниз, Анна еще слышала ее «ля-ля-ля».

Погода во второй половине дня выдалась прекрасная, парило почти по-летнему. Туча дыма все так же висела над Варшавой, а поскольку ветер дул с юга, как раз с той стороны, насыщенный жаром воздух даже здесь был немного мглистым…

С трамвайной остановки шли люди. Анна задержалась у калитки, поглядеть, нет ли среди них Яна. Из города в основном возвращались рабочие Вавжишева. Они быстро проходили один за другим, усталые, запыленные, почти каждый нес под мышкой какой-нибудь сверток, у некоторых из карманов пиджаков торчали бутылки водки. Позади всех тащился, пошатываясь, изнуренный, хилый человечек, пиджак на нем висел, длинные брюки измялись гармошкой. Он шел, понурив голову, что-то бурча себе под нос и размахивая руками. Такая же, как он, изможденная женщина, худая, рябая, с тонкими губами, забегала то с одного, то с другого боку, грозя ему кулаком и визгливо бранясь. Пьяный отмахивался от нее как от назойливой мухи. Наконец они исчезли за углом дома. Яна не было.

Неподалеку от дома Анна встретила Пётровских с Вацеком и с мальчиком Осиповичей. Они, верно, возвращались с кладбища, из Вавжишева. Пётровские были одеты по-праздничному: он в светлом костюме, в красивых коричневых туфлях и в шляпе, лихо сдвинутой назад с низкого лба; она в шелковом, зеленом, сильно облегавшем платье, тоже в шляпе и с розовым зонтом, которым старательно прикрывала от солнца свое загорелое лицо.

Вацек и Стефанек остались далеко позади — они то и дело приседали на корточки и копали ямки в песке. Вацек справлялся с этой работой много быстрее своего приятеля. Когда ямка была готова, а готова она была в мгновенье ока, он прыгал в нее, приседал и, вертя головой, принимался кудахтать, как курица, снесшая яйцо. Маленький Осипович усердно ему подражал, но кудахтанье у него не получалось. Он становился красным, как свекла, блеклые глазенки мутнели от усилий, но напрягшееся горлышко издавало лишь жалкий писк.

Проходя мимо Малецкой, Пётровский окинул ее любопытным взглядом варшавского шалопая.

— Приятной прогулки! — весело крикнул он, небрежно коснувшись пальцами полей своей белой панамы.

Пётровская, чопорно выпрямившись, обернулась в сторону сына.

— Вацек! — позвала она неестественным голосом и поджала губы.

Вавжишев начинался сразу же за крайними домами белянского района. Сперва надо было преодолеть песок — сухое, волнистое песчаное пространство на месте вырубленного во время войны ельника. Но чуть подальше начинались обширные луга — сплошь желтые от цветущей калужницы. Рожь за последние дни сильно подросла, и ее молодые, но буйные для столь ранней поры побеги переливались серебристыми полосами. На лугу паслись козы, среди них резвилось много белых козлят.