— Что такое?

— Можно с тобой поговорить?

— О чем?

— Подойди сюда.

Маркус неохотно сделал несколько шагов к машине.

— Мы хотим спросить тебя кое о чем, — по¬звал Хумблеберг.

Маркус сделал еще несколько шагов и остановился.

— Кто это с тобой?

Форс вылез.

— Моя фамилия Форс, я полицейский. Я выясняю обстоятельства исчезновения Хильмера Эриксона.

— Тут его нет, — сказал Маркус.

— Но ты ведь знаешь Хильмера?

Маркус Лундквист не ответил.

— Ты знаешь Хильмера? — повторил Форс.

— Ты легавый? — спросил Маркус.

— Да.

— Вы настоящие предатели родины. Ты это знаешь?

— Ты будешь отвечать на мой вопрос?

— А ты на мой?

— Хильмер Эриксон пропал.

— Насрать мне на это.

— Маркус… — начал Хумблеберг.

Маркус резко повернулся:

— Какого черта ты притащил сюда этого гребаного копа?

— Маркус…

— Я не разговариваю с легавыми.

И Маркус Лундквист повернулся на каблуках и поспешно ушел.

Хумблеберг и Форс остались у «гольфа».

— Я могу вас куда-нибудь отвезти? — предложил Форс.

Хумблеберг отказался.

— У меня там машина. Я поеду домой.

— Увидимся, — сказал Форс и сел за руль.

Он дождался, пока исчезли красные огни машины Хумблеберга. Тогда он вышел из «гольфа» и направился обратно к дому, где жил Маркус Лундквист.

Девочек на ступеньках уже не было. За одной из дверей в подъезде Форс услышал детский крик. Форс остановился около квартиры Лундквиста, перевел дыхание и постучал. За дверью послышалось какое-то движение. Форс постучал снова.

Дверь открылась.

Увидев Форса, Маркус Лундквист попытался снова закрыть дверь, но Форс ловко подставил ногу.

— Я могу вернуться вместе с двумя коллегами в форме, если тебе так больше нравится.

— Я не разговариваю с гребаными полицейскими.

— Разговаривать или нет, решать тебе. Но я могу отвести тебя в участок для допроса.

— Ничего ты не можешь, я ничего не делал.

— Что случилось на лестнице в субботу?

— Я не знаю.

— А говорят, что ты и несколько юнцов ходили тут, пинали двери и выкрикивали нацистские лозунги.

— Ничего подобного.

— Или ты впускаешь меня, или я ухожу. Но учти: через пятнадцать минут я вернусь не один, мы выбьем дверь и заберем тебя на допрос в участок. Насколько я понимаю, ты хранишь дома оружие?

Маркус Лундквист посторонился, и Форс вошел в квартиру.

Это была двухкомнатная квартира с видом на парковку, где Форс оставил «гольф». Под вешалкой лежала пачка рекламных брошюр, в кухне стоял складной стол и табуретка. На столе валялась картонка из-под пиццы. В спальне был матрас, покрывало с простыней, торшер и несколько книг, сложенных в стопку около постели.

Маркус прошел в гостиную. Ни занавесок, ни цветов на окнах не было. На стене висела афиша с изображением молодого человека довольно зверского вида на красном фоне. Его голову украшал стальной немецкий шлем сороковых годов. На противоположной стене висел флаг со свастикой. Из мебели в комнате были белый лакированный садовый стол и три таких же складных стула.

Форс подошел к окну. На подоконнике лежал армейский нож. Форс потрогал пальцем лезвие.

— Ты берешь его с собой, когда выходишь на улицу?

— Я с тобой не разговариваю.

— Послушай, мы можем поговорить и разбежаться, но если ты будешь артачиться, то тебе не поздоровится. Ты ведь понимаешь, что из-за субботней истории с криками на лестнице тебя вполне могут выселить отсюда.

— Плевал я на твои угрозы.

— Тогда тебе снова придется переехать к Маргит.

— Не вмешивай сюда мою мать.

— Это ты ее вмешиваешь.

— Ты ничего не знаешь.

— А разве не ты воспользовался ее ключами, чтобы пробраться в школу Люгнета пять лет назад? Ведь это ты нарисовал свастику на стене около учительской, не так ли?

— Это еще никто не доказал.

— Я говорю не о преступлении, а о том, что Маргит вмешиваешь именно ты. Что ты делал в субботу?

— Не твое собачье дело.

Форс сел на один из стульев и положил ногу на ногу.

— Это ведь мебель из сада Маргит?

Маркус Лундквист не ответил.

— Вряд ли ты обеспечиваешь себя сам. В принципе, ты мог бы работать, но ты же выше этого! Получается, что ты живешь за счет своей матери. И говоришь, что ее не стоит вмешивать. Как ты думаешь, каково ей содержать такого выродка? Как долго, ты думаешь, она еще выдержит?