Говорят, что под финал строительства главному архитектору отрубили руки, чтобы он не мог повторить это чудо. Очередная близость русско-индийского менталитета – создателям храма Василия Блаженного вроде выкололи глаза.

Напротив Тадж Махала, на другом берегу реки Ямуны, Шах Джахан запланировал построить мавзолей из черного мрамора для себя и соединить усыпальницы черно-белым ажурным Мостом вздохов! После окончания Тадж Махала он переключился на вторую стройку века. Однако казна опустела, государственные дела были заброшены, народ беднел и бунтовал.

В это время его сын Аурангзеб расправился с братьями и захватил власть. Разогнал зодчих и камнерезов, сровнял с землей начало второй стройки, заточил отца на десять лет в угловую башню крепости в Агре, оставив ему нескольких слуг, запретив пускать к нему друзей и давать книги. Шах Джахан оплакивал троих сыновей, убитых Аурангзебом, и смотрел в окно на другую сторону реки на памятник своей любви, пока не ослеп...

Сын любящей четы Аурангзеб создал мощную державу, выиграл множество войн, стер с лица Земли сотни городов. Однако все равно остался в памяти человечества не как грозный воин, а как дитя великой любви. Он приказал тайно ночью перенести тело отца в Тадж Махал и без почестей захоронить возле матери.

В 1665 году послы царя Московии Алексея Михайловича в государстве Великих Моголов Ф. Нарбеков и В. Ушаков сообщали на родину: «Старого-де, государь, Джеган-шаха сын ево... отца своего с царства изгнал и, поимав, посадил в золотую клетку за крепкой караул, а братью-де своих родных – одного убил до смерти, а другого ослепил, а третей-де побежал и на море утонул».

Насколько светла и воздушна воплощенная в белом мраморе любовь Шах Джахана, настолько же сумрачен и напряжен Тадж Махал внутри. Инкрустированные саркофаги стоят в нижнем, сводчатом зале, и свет проникает сюда только через дверной проем и узкое окно над ним. В полумраке по кругу плывет толпа людей, каждую компанию сопровождает перекрикивающий конкурентов гид.

При каждом удобном случае он подсвечивает кусок стены фонариком, и в утопленной в темноте красоте сквозь стену идет молочный луч, в котором играют драгоценные камни.

Архитекторы не рассчитывали на толпы посетителей и строили мавзолей с акустическим фокусом, в котором всхлипы и вздохи у гроба взлетали бы и множились у макушки купола. Вопли гидов и перешептывания туристов превращаются внутри Тадж Махала в такой грохот, словно за стеной сражаются пехота, конница, артиллерия и боевые слоны.

Сначала неосознанно ищешь источник звука, потом, потрясенно найдя, умолкаешь, но от этого не становится тише. Духота при этом такая, что легко впасть в мистический транс от кислородного голодания. Все вяло кивают экскурсоводам и обмахиваются чем попало. Неутомимы только дети, у которых возле саркофага происходит то ли бросание, то ли доставание монеток...

Выйдя на улицу, на которой еще жарче, все туристическое женское население, поднимая голову к парящим куполам и покрытым ажурной резьбой минаретам, говорит или думает на всех языках мира одну и ту же завистливую фразу: «Во как некоторые своих баб любят!»

Снова попав в раскаленную духовку дня, мы завернули за спину мавзолея, отбрасывающую тень, и дружно разлеглись на мраморе комнатной температуры, уже ни секунды не думая о насыщающей ее микрофлоре. Все, кроме Ранжаны и профессора Кумара, судя по внешнему виду, были близки к тепловому удару.

Но это вам не Запад с его тентами, автоматами с прохладной водой и кондишенами. Здесь перегревшийся человек может только довольствоваться созерцанием пересохшего русла Ямуны. Да и выглядит он так же глупо, как индиец в России, жалующийся на ежегодное выпадение снега.

Мы лежали на мраморе усыпальницы – в Индии это никого не озадачивает, люди там все время сидят и лежат на земле, – а Ранжана пыталась нас мобилизовать словами о том, что рано стемнеет и мы не осмотрим брошенный город Акбара. Но информация уже плохо оседала на расплавленных мозгах.

У Ранжаны ушло почти полчаса на то, чтобы практически соскрести компанию русских литераторов с пола великой усыпальницы и заставить их снова под палящим солнцем идти километр до первых ворот. У ворот можно было сесть в тени, наблюдая, как истерически фотографируются туристы на фоне удалившегося величественного, божественного, сияющего, легкого, совершенного, воздушного, подобного сновидению, когда б не такая жара, мавзолея.

Особым смаком здесь считалось сняться на каменной скамейке на фоне усыпальницы полулежа, как принцесса Диана. Чтоб не обидеть компанию, я тоже сдала деньги на общую фотку, хотя не вижу ничего вульгарнее съемок возле памятников культуры. В этом есть что-то от надписи: «Здесь был Вася». Или от сайтов знакомств, где бритый пузанчик, снятый на фоне Акрополя, пишет в анкете: «Секс на один-два раза. Готов стать спонсором. Любимая книжка – чековая».

Позже я узнала, что ворота имеют три кастовых входа: для гостей, императорской семьи и служащих. И что в стенах внутреннего двора 288 комнат, где туристы размещались аж сто пятьдесят лет назад. Что по саду бегают обезьяны, попугаи и бурундуки. Но, ясное дело, не в такую погоду...