– Что там?

– Виски, – ответила я, отвернула пробку и поднесла фляжку к ее носу, не подумав, что алкоголь сикхам противно даже нюхать.

Девушка отшатнулась, словно это был нашатырный спирт, и растерянно сказала:

– Я не знаю... очень много всего... это невозможно!

Я поняла, что сейчас все пойдут в Тадж Махал, а я – снова в очередь к камере хранения, поскольку мои конфеты, мой бутерброд и моя фляжка представляют террористическую угрозу седьмому чуду света. Но что-то мешало ей решить вопрос по инструкции, она спросила:

– Вы первый раз в Индии?

– Первый, – ответила я, понимая, что это уже не имеет никакого значения, и добавила, чтобы подбодрить наших, стоящих сзади: – «Русо туристо облико морале!»

Девушка наморщила лоб и сказала:

– Многие русские говорят эти слова... Почему? Я пожала плечами. Что я ей могла ответить?

– Проходите, – сказала девушка и опустила глаза. Таким образом, благодаря гениальности Гайдая я попала в Тадж Махал с сумкой, полной запрещенных предметов. И судя по всему, не одна я.

Пройдя кордоны, вы оказываетесь в толпе фотографов. Выбираете себе одного из них и идете в «город» Тадж Махала, огражденный еще одной крепостной стеной. На фотоиллюстрации к книге Елены Блаватской «Письма из пещер и дебрей Индии» величайший мавзолей стоит в окружении густейших пальмовых садов. Увы, ради туристического бизнеса почти все вырублено, а на стриженых английских газонах, которыми занимается армия садовников, шелестят жалобные остатки деревьев. Фонтаны выключены, водоемы пусты. Говорят, их включают к приезду начальства.

Пока шли длинной дорогой мимо пересохших и потрескавшихся как губы водоемов для фонтанов, выбеленный на солнце мавзолей приближался, надувался, рос и нависал. Я с тоской вспомнила о хламиде из натурального шелка, специально купленной для него и забытой в машине, но не стала переоценивать ее дееспособность на такой дикой жаре.

При сближении Тадж Махал казался не таким строгим, как на открытках, а мягким и съедобным, как изделие из пастилы или торт-безе. Как всякий солидный торт, он стоял на постаменте из того же безе, и все международное многолюдье могло взобраться на постамент по безумной лестнице без перил.

Движение по лестнице напоминало эскалатор во время пожара в метро. Толпа, идущая вниз, сочувственно улыбалась толпе, идущей вверх, потому что вторые думали, что им сейчас жарко, но первые знали, что жарко будет, когда лестница закончится.

В движении участвовало много пожилых, беременных и инвалидов, они уставали и иногда садились на ступеньки, а остальные бережно обходили их. Не то чтоб лестница была высока, как, например, в храме Гауди, просто было слишком жарко. Даже для индийцев, хотя они говорили, что уже осень и что скоро начнется зима и хлынут западные туристы.

Взобравшись на постамент, мы оказались в «городе обуви». Люди разувались, чтобы зайти в Тадж Махал. Людей были тысячи, и было непонятно ни то, как они пройдут босиком по раскаленному белому мрамору, ни то, как потом найдут свою пару сандалий в этом обувном Вавилоне.

Нам дали ярко-синие целлофановые бахилы на поживших резиночках. Обилие индийцев в белом, западников в бахилах и накрахмаленных стен Тадж Махала стало напоминать больницу. Пока, встроившись в медленный хвост гигантской змеи из посетителей, мы двигались ко входу, экскурсовод трындел «таджмахальскую лавстори».

Если вы ее не знаете, вот она... Великий Шах Джахан влюбился в свою жену еще в начале XVII века, будучи принцем. Несмотря на изобильный гарем, полагающийся ему по штату, Шах Джахан не желал ни одной женщины, кроме любимой жены. Словно предчувствуя скорую разлуку, он не расставался с супругой ни на час, и беременная Мумтаз сопровождала его с караваном прислужниц даже в военных походах.

Когда Шах Джахан поднял мятеж против отца и потерпел поражение, Мумтаз отправилась с ним в ссылку. Она родила восемь сыновей и шесть дочерей и вскоре после рождения последнего ребенка умерла. Шах Джахан хотел после этого покончить с собой. Он поседел, сидя у гроба любимой. Мумтаз перед смертью попросила мужа больше не жениться и построить мавзолей ее имени.

Шах Джахан объявил в стране двухлетний траур: были запрещены праздники, танцы, музыка, даже свадьбы справлялись по-тихому. Он начал строить мавзолей, который должен был стать символом сказочной красоты покойной жены.

Больше двадцати тысяч человек, включая лучших зодчих Персии, Турции, Самарканда, Венеции и самой Индии, трудились над усыпальницей двадцать лет, что практически разорило страну. Стены выкладывали сердоликами, бирюзой, ляпис-лазурью, кораллами, жемчугом и малахитом, внутренние ширмы сделали из чеканного золота и украсили драгоценными камнями.