А ты не предполагаешь, Лесико, что он пришел убить — тебя?!

— Моя игрушка. Что хочу — то и делаю. — Голос Башкирова был насмешлив и спокоен. Так спокоен, что, казалось, ледяные искры просверкивали между его цедящим слова ртом и черным смит-вессоном, лежащим в кулаке. — Молилась ли ты на ночь, Лесико-сан?

— Если ты пришел напугать меня — считай, что ты уже это сделал.

Говорившие говорили холодно, вежливо, достойно, с должной мерой политеса. Лесико сжалась под одеялом в комок. Как хорошо, что он не видит, как под одеялом трясутся ее ноги, колени.

Башкиров вскинул револьвер.

— Ты, актрисулька, петрушка, — грубые слова, сказанные предельно вежливо, ударяли ее по щекам. — Мне кажется, твоя песенка на этот раз спета. Я не прощаю обиды.

Она напряглась. Стрельнула глазами в сторону окна. Оно было открыто.

— Не гляди, не убежишь. Твой этаж, где спальня, второй. Выпрыгнешь — ногу сломаешь. А я выстрелю тебе вслед, в спину. Тебе ведь не хочется умереть позорно, чтобы я выстрелил тебе в спину?

Она прельстительно улыбнулась. В улыбке читалась гадливость.

— Нет. Мне не хочется, чтобы ты выстрелил мне в спину. Я этого не заслужила. Ведь я хорошо работала на тебя, Башкиров.

Он ухмыльнулся.

— О да, я помню. Я этого никогда не забывал.

— Как ты сюда попал? Около особняка охрана. Двери закрыты. Под окном колючие заросли и две моих собаки.

— Я подкупил и обольстил одну из твоих девочек. Сладкая девочка такая, молоденькая. Родом из Жемчужной Гавани. Я просто истерзал ее, живого места не оставил. Он втюрилась в меня. Я сказал, что буду приходить к ней каждую ночь. Мне пришлось прийти всего два раза. На третий раз она уже дала мне ключ от твоей спальни. Я пришел сюда, когда ты еще была на концерте. Встал за занавесь. Стоял. Ждать мне пришлось долго. Ты пришла, ела, пила, увалилась спать. Я знал, что ты ночью часто не спишь. Что проснешься и будешь грызть фрукты, пить. Может быть, плакать. Так оно и вышло. Я хотел, чтобы ты проснулась, чтобы встретила свою смерть лицом к лицу. Чтобы ты порадовалась своему освобожденью от жизни.

У нее мгновенно высохли губы. Сердце билось страшно, тяжко, с перебоями, под самой ключицей.

— Освобожденью?..

— Ну да. — Он сделал шаг к ней от окна, и она попятилась в кровати, вздронула. — Мы же с тобой живем на Востоке, Лесико. Здесь величайшее счастье — освободиться от страданий жизни. Перейти в иной мир, бросив этот без сожаленья. Ты не будешь жалеть. Ты…

Он сделал еще шаг к ней, и она закричала:

— Не подходи!

— Вот как, — губы под изящно выбритыми усиками дрогнули, расплылись в презрительной усмешечке. — Вот мы уже и забоялись. Ай-яй-яй, как плохо. Как это позорно. Как это нам не к лицу. Ведь вы великая актриса, госпожа Фудзивара, и вы должны держать марку. Сыграйте мужество! Что ж вы спасовали?.. Сыграть жизнь гораздо трудней, чем ее прожить. А все думают наоборот.

Она думала быстрыми, нелепыми обрывками мыслей. Кинуться к окну! Нельзя. Высоко. Колючий куст. Ее собаки ее не тронут. Выпрыгнуть из постели, броситься к двери! Одним рывком. Как в вин-чун. Отвлечь его вниманье. Заорать благим матом. О, как она хочет жить. Она должна жить. Она должна… дождаться свою любовь. Какую любовь?! Ту, далекую. Потерянную. Любовь — это не иголка. Ее нельзя потерять. Уронила, потеряла, где теперь ее найти. Красивейшая ария Барбарины, Моцарт, “Свадьба Фигаро”. У них с Василием так и не было свадьбы. А этот хлыщ хочет обвенчать ее со смертью. У него не получится. Почему у него не дрожит в руке револьвер. Позвать на помощь девчонок?! Он выстрелит раньше, чем они прибегут. Даже если бы с ней в спальне, сейчас, была Цзян, ночевала, свернулась кошкой у нее в ногах, она бы не смогла ей помочь. Девочка бы потеряла дар речи от испуга. Да и он тоже не промах. Он наводил бы смит-вессон то на нее, то на Цзян. И делу конец.

Она открыла рот и запела тоненько, жалобно Моцартову арию:

— Уронила, потеряла… где теперь… ее… найти!..

— Правильно, — кивнул он, левой рукой взъерошил бобрик стрижки, — где теперь ты найдешь свою жизнь. На небесах, дорогая. Пой, пой. Голосок твой я любил слушать. Ты всем здешним певичкам давала сто очков вперед. Если б я был твой импресарио, я бы сначала сделал бы на тебе немыслимые деньги, а потом убил тебя. Чтобы ты больше никому не досталась.

Вот. В этом все дело. Чтобы я никому не досталась. А кто этот кто-то?! Он же ничего не знает о моей жизни. Я для него уличная девка, удачно и вовремя изловленная им для его делишек, вероломно убежавшая от него. Почему у него так горят глаза? Отчего он так вперился в меня?!.. Отчего у него так дрожит рот… под усами?..

Больше никому…

— Эй, Башкиров, — хрипло проговорила она и оперлась рукой о подушку, грациозно, по-кошачьи, изогнув голую, в вырезе рубашки, спину. Он не отрывал взгляда от голой спины, от вьющихся прядей волос на скулах, от ее подведенных глаз — краску на ночь забыла смыть, — от рюмки с недопитым коньяком на столике. — Давай поговорим. Ты знаешь, кто я?

Он сделал к ней еще шаг. Свободной рукой вытащил из кармана сигарету, всунул в зубы, вынул и зажигалку, щелкнул, закурил. Запахло опием.

— Не знаю. И не хочу знать. Для всех других ты кафешантанная певица и богатая шлюха.

— Ты куришь опий?

— У тебя чуткий нюх.

— Дай покурить.

Она протянула руку. Не опуская револьвера, он сделал затяжку и протянул ей сигарету.

— Последняя просьба казненного должна быть удовлетворена, — издевательски выцедил он, наблюдая, как она затягивается. — Последняя просьба — дело чести.

Она вынула сигарету изо рта, отставила руку в сторону, дым вился и обволакивал ее, подушку, утварь на столике, рюмки, жемчужные бусы, рассыпанно, лениво лежащие на полировке.