— Ха-ха, — сказала она раздельно. — Я же говорю, что ты не знаешь меня. Рассказать тебе обо мне?

— У тебя не выйдет заговорить мне зубы. — Еще шаг к ней. Маленькая черная дырка дула по-прежнему мертво глядит ей в лицо. — Кури, кури. Опий успокаивает. Он получше коньяка будет. Душа твоя отлетит с миром. Наслажденье человека — опьяняться чем-либо: водкой… куревом…

— Любовью.

Она увидела, как теперь пришел его черед вздрогнуть.

Он, продолжая наставлять на нее револьвер, опустился на кровать рядом с ней. Теперь оружье было совсем близко, и она могла рассмотреть черную гладкую сталь, все винтики и заклепки, все надписи и узоры, нанесенные на маленький черный сгусток металла. Такая жалкая игрушка, кусок железа, дулька пули внутри. Смерть. Ее смерть. Неужели она вот такая?! Нет. Так на роду не написано.

А как написано у тебя на роду?! Кто напишет письмена твоей судьбы?!

Башкиров прищурился. Оглядел ее всю, сидящую на кровати с сигаретой в пальцах, поджавшую под себя ноги под одеялом, в сильно открывающей плечи, грудь и спину ночной рубахе, с вспотевшим лбом, с горящими черными глазами, с губами, испачканными коньяком.

— Какое удовольствие рассматривать тебя под дулом револьвера, ты даже не представляешь, — проговорил он раздельно, показывая зубы, — это посильней будет, чем если б я ласкал тебя сейчас здесь, в этой постели. Повернись ко мне в профиль. Тебя должны писать художники. Почему я не вижу здесь твоих портретов? Я убью тебя и на память с собой один прихвачу.

— Портреты в гостиной, Башкиров, — тихо сказала она и снова затянулась — глубоко, жадно, раздув ноздри, расширив ребра. Знакомый с пребыванья у Кудами сладковато-горький запах опия бередил душу, замутнял напряженное сознанье. Обрывки мыслей продолжали крутиться, дергаться. Лоскутья рвались, сшивались, разрывались снова. Я уже говорю с ним! Он говорит со мной! Это успех. Беседуй с ним дальше. Заболтай его. Он сидит на краю твоей кровати. Можешь протянуть руку. Коснуться его. Слегка приобнять его. А револьвер?! Дуло окажется у твоей шеи. Холодная сталь. И ты не отведешь ее рукой. Попробуй! У тебя нет выбора!

Любовь. Он вздрогнул, когда я сказала — любовь. Говори о любви дальше. Говори о любви. Всегда говори только о любви.

— Башкиров, — сказала она совсем тихо, придвинулась к нему на постели и коснулась рукой его руки, той, что цепко держала револьвер. — А у тебя… в жизни… была любовь? Любил ли ты женщину, Башкиров? Или ты только ненавидел? Убивал?.. Только… мстил?.. скажи…

В его глазах появился ледяной синий блеск. Ей показалось — она напоролась грудью на айсберг.

— Запрещенных вопросов не задавать! — Его резкий внезапный крик оглушил ее, заставил согнуться, спрятать лицо в ладони. — Спрашиваешь! О любви меня, бандита, спрашивает прожженная шлюха!

Она прямо, не мигая, широко раскрытыми глазами, посветлевшими от напряженья, от усилья заставить слушать себя — карие радужки позолотели, высветились изнутри солнечной искрой — смотрела ему в лицо. Ее рука, положенная ему на руку, не дрожала. Мелко затряслась другая рука — лежащая со спокойствием ленивого изящества на альковном роскошном одеяле.

В рюмке отсвечивала медовым топазом капля коньяка.

Спрашивай его. Спрашивай. Не затягивай молчанья.

— Ты человек, Башкиров. Ты мужик. И я не бесчувственная. — Тень улыбки тронула ее побледневшие губы. — Я кое-что понимаю. Поняла… еще в тот раз, когда ты пришел ко мне… набросился на меня. Но ты… не зверь. — Она резко вдохнула и выдохнула. — Ты… любишь меня?..

Дуло черно глядело на нее острым пустым зрачком.

Она глядела в глаза Башкирову.

Солжет?! Насмеется?!

— Ты… спрашиваешь так прямо, — его голос внезапно упал до шепота, до хрипа. — Ты ждешь от меня признанья. Все женщины жестокие. Им сладко глядеть, как мужчина страдает. Я не страдалец. Ты не увидишь перед собой хлюпика. Ты не разжалобишь…

— Я и не собираюсь! — Она вскочила на кровати, выпрямилась во весь рост, глядела на него сверху вниз. Он приподнял револьвер, ни на миг не выпуская ее из поля зренья черного дула. — Стреляй, Башкиров! Ты все равно трус, хоть ты и бандит. Ты не выстрелишь!

— И эту хитрость я тоже разгадал. — Из-под бобрика его волос поползли мелкие струйки пота. Свободной рукой он взял рюмку со столика, допил коньяк. — Тебе не удастся умереть так быстро. Сперва я потешусь твоим страхом. Я заставлю тебя… бояться. Ты будешь просить у меня милости. Ползти ко мне на пузе. Клянусь, это лучше…

Он не договорил. Она дернулась, сделала незаметный выпад, ударила его в руку ногой. Револьвер вылетел из его кулака катапультой, полетел в угол, попал в старую китайскую вазу, расписанную пионами и хризантемами. Осколки посыпались в разные стороны, на пол, брызнули в распахнутое окно. Эпоха Тан, много сотен лет назад. Великий поэт держал ее в руках. Прекрасные женщины плакали, ставя в нее цветы, подаренные знатными возлюбленными. Она заплатила за нее сотни тысяч юаней. А теперь она разбила ее.

Башкиров вскочил, рухнул на пол, пытаясь достать рукой черную лягушку револьвера. Лесико одним прыжком опередила его, наступила на револьвер ногой. Башкиров схватил ее за щиколотку, пытаясь повалить. Она наклонилась над ним и обеими руками с силой, оскалив зубы, нажала ему на шею, за ушами, там, где проходили сонные артерии. Он выпустил ее лодыжку и заорал от боли. Она ринулась к окну — выпрыгнуть. Только бы не сломать ногу, руку. Тогда она не сможет долго выходить на сцену. Жермон заплатит неустойки. Это катастрофа. Он понял ее нехитрый маневр, сделал рывок вперед всем телом, привскочил с пола, раскинул руки, заслоняя окно облаченным в шикарный костюм торсом.