Она попробовала пошевелить пальцами рук… ног… Получилось. Попыталась оторвать тяжелую голову от каменных плит Дацана.

— Где я… принц Гаутама… где я?.. я была на празднике Цам… я была птицей… меня хотел убить человек, который любил меня… зачем?.. ты не можешь ответить мне… ты же медный… хочешь, я почищу твою медь, счищу с нее старую зелень… натру тебя маслом… помажу тебе жиром нос, щеки…

Она застонала, перевернулась на живот, хотела оторвать тело от пола. Ее ребра ощутили холод камня. Она каталась по полу, не в силах оторваться от него, кусала губы в бессилье. Голова казалась гирей. Дикая боль раскалывала череп изнутри. Она повернула лицо к медному изваянию и увидела, как Будда наклоняет к ней медную голову с покрытыми празеленью медными кудрями и зеленой маленькой короной на макушке, поднимает медную руку, чтобы коснуться ее плеча.

— Нет!..

Она хотела откатиться прочь. Куда там. Силы были выпиты из тела, как молоко из кувшина. Будда положил медную ладонь на ее дрожащую спину, на торчащую пластину голой лопатки. Она поняла, что она нагая перед ним. Где ее шуба… ее теплая муфта?..

— Скажи мне… — язык ворочался у нее во рту, как медведь ворочается в зимней берлоге, — я успела… заказать панихиду… по тому страшному человеку?..

— Успела, счастливая, — услышала она тихий, нежный голос, напоминавший перезвон маленьких медных тибетских колокольчиков. — Его душа спасена. Ты сама не понимаешь, сколько ты душ спасла.

Она изловчилась и схватила медную, протянутую к ней руку.

— А я думала — скольких я погубила!..

— Женщина никогда не губит никого, — медленно и нежно сказал меднозеленый Будда, прижал палец ко рту, к тонкой изогнутой иероглифом улыбке. — Женщина — благо и благость. Женщина всегда дарит себя и всегда спасает. Даже если она мыслит, что коварно обманывает. Ибо у женщины ничего нет, кроме ее самой; и, когда она пребывает с мужчиной, с ребенком или стариком, она кормит их собой. Так устроили великие Дхианы. На этом стоит мир. Ты проснулась. Я не буду напоминать тебе, кто ты и где ты. Ты сама все почувствуешь. Женщина — чувствилище; она не может, не должна осознавать. Она — владычица чувств. Чувствуй. Говори мне, что ты чувствуешь.

Она держала его за медную, холодную руку.

— Я… чувствую… что ты одновременно и медный, и живой… как это может быть?..

— Это может быть очень просто. Это может быть всегда. Мужчина всегда и стальной, и теплый. И живой, и ледяной. Он живет на земле и парит над землею. Он пребывает с женщиной, внутри женщины, и в то же время в этот миг он пребывает не с ней; в этот миг он летит в небесах, сражается с врагом, любит других женщин, и все это в одно время. Женщина, которая не понимает этого в мужчине, — несчастная женщина. Я же тебе говорю, что ты счастливая.

— Правда?..

Она сильнее сжала его руку, вздохнула. Вот, ей сказали ласковое слово. Ее поняли. Не зря она приехала с Юкинагой и мальчиком в Дацан.

— Ответь… праздник Цам… закончился?.. Где Ульген… Юкинага?.. Где мой сын Николай?.. Где я сама… в каком времени…

— Этого ответа ты от меня не получишь, счастливая. Ты счастлива тем, что теперь не будешь знать, что такое время.

— Я… не умру?..

Улыбка Будды стала еще нежнее, тоньше, сузилась до шелковой ниточки.

— Все люди умирают, счастливая. Ты подчинишься закону неумолимого Времени. Только ты никогда не будешь знать, там ли ты живешь или тут, в этом времени или в том. Границы твоей жизни сместятся. Ты потеряешься, заблудишься, и это будет твоим величайшим счастьем. Такое испытывают только боги. Это дар Будды тебе. Твой Христос тоже говорил тебе об этом, твой Христос тоже был родом с Востока, учился у меня, у ясноликого Сиддхартхи. Но ты раньше не слышала этого. Теперь, после мистерии Цам, ты поняла…

Она забилась, как в падучей, на каменном полу.

— Я ничего не поняла! Я ничего не поняла!

— Но ты почувствовала. Что?

По ее сморщенному лицу текли слезы.

Она поцеловала медную, гладкую руку, поблескивавшую зеленью в свете лампад, с нефритовым кольцом на безымянном пальце.

— Я почувствовала… что я живу всегда, везде…

— А еще? Еще что почувствовала ты…

Лицом в выщербленные плиты, истоптанные тысячью ног, упала она.

— Еще… я почувствовала… что я рождена для любви… для всех ее бездн и высокогорий… и что я люблю безумно, больше жизни люблю… одного смертного человека… не тебя, Будда… и его нет со мной… и не будет никогда…

Медная рука легла на ее затылок.

— Будет.

— Дай мне его увидеть! Еще раз…

— Я дам тебе увидеть другое. То, что могло быть, но чего не было у тебя.

— Что?..

— Жизнь создана из возможностей. Человек делает выбор не между одним и другим, а между тысячью дорог. И идет лишь по одной. Я покажу тебе, что было бы с тобой, если бы…

Он перевернул ее на спину медной рукой и всмотрелся в ее зареванное лицо.

— Да ты совсем еще девчонка, Лесико, — удивился Будда. — Так плакать. Так забывать себя. Я покажу тебе твое прошлое, что могло бы стать будущим твоим. Ты выбрала путь. Ты пошла по нему. Это твой путь Дао. Не ропщи. Тебе хочется увидать?