На столе, накрытом клетчатой плохо вымытой клеенкой, стояли граненые стаканы, налитые всклень водкой, запотелая четверть, лежали отрезанные ломти нефтяно, радужно блестевшей норвежской селедки, горбушка ситного, в фаянсовом блюде краснели соленые помидоры-дульки, в жестяной миске перевивались желтые водоросли кислой капусты с валявшимися поверх темными огурцами, а клубни варенной в мундире картошки лежали почему-то на газетных рваных листах — тарелок в бедняцком доме не хватило. Снедь созерцал, вместе с черноглазой и темноволосой, чуть раскосой девушкой, ражий детина, и уже опорожненный стакан сиротливо стоял перед ним. Он утирал губы тылом ладони.

— Ух, девка!.. Хороша ты, хороша… А я тебя все же с квартиры сгоню. Мне не твои телеса нужны. Мне, милая, де-е-еньги нужны. — Он крякнул, полез снова к бутыли. — Мне, родная, де-е-е-еньги нужны! А не ты! Запомни!

Он щелкнул ее пальцами по лбу. Она отпрянула.

Во мраке ее непроницаемых глаз нельзя было прочитать ничего. Губы она сжала плотно, как сшила, — шов не вспороть.

Над столом висела, покачиваясь на сквозняке, голая, без абажура, тусклая лампа. Пахло разваренной картошкой, кислятиной, залежалыми в сундуках древними тряпками.

— Запомни: в Вавилоне жилье дорого стоит! И своей шкурой ты тут не отделаешься! Хочешь жить этаким промыслом — для того специальные дома есть! Туда и подавайся. А я тешиться тобою долго не намерен. У меня своя баба есть. И еще сто баб будет, ежели захочу! Выпьем! — Он налил стакан доверху, поднес к ее, нетронутому. — Что не пьешь?! Здоровья мне не желаешь?!

Она взяла стакан двумя пальцами, как скорпиона. Водка. Зелье. Человек опьяняется зельем. Надо пить, если хозяин велит.

А над человеком всегда должен быть какой-то хозяин?!

Они стукнулись стаканами. Детина вылил все содержимое в глотку махом; девушка брезгливо вытянула губы, отпила чуток, передернулась, поставила.

— Ах, ты!.. Пей! Пей все! До дна! Здоровья мне не желаешь, а?!..

“Сгонит, выгонит на улицу, — тоскливо подумала она, — надо выпить, обижу, разгневаю”. Взяла обеими руками, как чашку с молоком, поднесла ко рту, зажмурясь, выпила. Весь стакан сразу.

— Эх, вот это — по-нашему!..

Она протянула руку, взять в пальцы капусту, затолкала закуску в рот, побледнела, зашаталась за столом, закашлялась. Все вокруг нее сперва высветилось, потом кромешно почернело. Она упала на стол головой, уронив на пол стаканы, четверть, разбив фаянсовое блюдо с помидорами, и потеряла сознанье.

Артист прижал руки в белых перчатках к груди, к намазанным дикой ярко-красной краской губам, посылая публике воздушный поцелуй. Набеленная мелом маска лица весело смеялась. Бешеный успех! Сногсшибательный триумф! О, это неподдельный триумф, и пусть завтрашние газеты не врут, что господин Вельгорский испелся до хрипенья или что он пропил последний голос, так же как и последние штаны. Он еще покажет идиотской публике кузькину мать! Он еще отколет номер! Номер… номер…

Он зашатался на сцене, в то время как публика продолжала бешено орать и аплодировать, люди подбегали к сцене, швыряли в артиста букеты, перевязанные атласными лентами, бумажные деньги, большие, как простыни, монеты, ожерелья, записки, свернутые в шарики, и письма в густо надушенных конвертах. Из первого ряда поднялась молодая женщина в длинном черном, сильно открытом, с разрезом по бедру, поблескивающем искусственной алмазной пылью платье, испуганно шагнула к сцене, протягивая к падающему артисту руки, намереваясь ему помочь… поймать. Господи, милый! Ну да, ты счастливый. Ты не раз говорил мне, что ты умрешь на сцене. А китайская гадалка гадала тебе на внутренностях птицы и на яйце, и вышло так, что ты умрешь не на сцене, а разобьешься в горах.

Женщина в черном, будто опомнившись, вихрем бросилась к падающему, оседающему на пол у рампы человеку. Она оперлась руками о барьер и ловко, как воин или самурай, по-мужски вскочила на возвышенье, сильно оттолкнувшись ногами от пола. Она подбежала к артисту в тот момент, когда он, закрыв глаза, не устояв на ногах, уже падал вперед, через рампу, и неминуемо свалился бы в зрительный зал, если б она не подхватила его на руки, как больного ребенка.

— Что с тобой, Сандро?..

— Со мной?.. сердце… капли в кармане фрака… слева…

Он хранил лекарство напротив сердца. Как она могла об этом забыть. Флакончик капель — рядом с ее фотографическим портретом в позолоченном овальном медальоне. Дрожащей рукой, поддерживая его под мышки, — он обвис бессильно на ней всей тяжестью, — она, помогая себе зубами, откупорила флакон и влила ему в рот остатки целебных капель.

— Сандро… ну что ты!.. мы с тобой еще споем…

— Да, Лесинька, родная… вместе…

“Я женщин иных не желаю”, - подумалось ей словами из его последней песни. Вот и спел он ей лебединую песню. Холодный пот медленно полз по ее спине. Публика неистовствовала. Публика вопила и била в ладоши. Публика думала, что все это превосходный спектакль, инсценировка, и артист сейчас воспрянет, и клоун сейчас оживет, встряхнет намазюканной ярко головой, взмахнет рукой и заблажит: “А вот и я!.. Я не умер!.. Это я нарошно… чтобы вас позабавить!.. Слушайте новую песню!..”