А женщину всегда кормят и поят за то, что она отдается?!

А они говорят — в газетах… сам себя убил… Шутка. Это однофамилец. Это может быть брат. Башкиров никогда не говорил мне, что у него может быть брат, бандит. Бандитский промысел в Шан-Хае прибылен. Вы все врете, собаки, китайчата! Башкиров мне еще должен… за поход в ресторан с тем, полковником, ну, с рыжим… тысячу юаней… это, конечно, копейки по нынешним временам, когда все так дорожает… но и то хлеб… и я зарабатываю его своим горбом… ха-ха-ха-ха, горбом!.. почему я вся не состою из одного горба, сделанного из чистого золота…

Еще затяжка… еще одна. Как сладко. Как дурманно. Вот так и вся жизнь пройдет, вся жизнь, как это дивный, сладко-горький дым, струящийся все вверх и вверх, надо мной, вокруг меня… обнимающий меня, как возлюбленный… как ты, как ты, далекий, забытый любимый мой…

— Ты! Проснись!

Лязг мечей. Звон наручников.

Девушка, спящая на циновке в красивом шелковом кимоно, подобравшая от холода — на нее не накинули ни жалкой тряпицы, ни одеяла — колени к подбородку, пошевелилась и открыла глаза.

Боже, почему всегда надо открывать глаза. На окрик, на приказ. На тычок в спину.

— К сенагону! Живо!

Девушка вскочила, как ужаленная.

— Не пойду я к вашему сенагону! Лучше убейте меня!

Самураи вздели над ней длинные мечи и со звоном угрожающе скрестили их над ее головой.

— Ты пойдешь к сенагону, ибо он имеет сообщить тебе важное известие. К острову Кэй приближается русский корабль. У сенагона в плену русские люди. Он может получить за вас хороший выкуп. У него есть одно условье. Он сам тебе о нем скажет. Живей! Иначе…

Она знала про самурайский удар мечом по печени, плашмя. Никогда не бей женщину, даже цветами?! Она не верила ни одной изящной яматской пословице. Ямато и ее люди были жестоки, так жестоки, как могут быть жестоки люди с людьми.

Она перебирала ногами, скованными тонкой цепью — идти было неудобно, а ее торопили, толкали прикладами ружей и ножнами мечей в спину, — ее разжаловали из неудавшихся наложниц в простые пленницы, и теперь любой яматский солдат мог плюнуть ей в лицо, мог ударить ее кулаком в ребро, не оставив синяка. Люди обучились изощренному искусству мучить друг друга. Обучились ли они искусству любить друг друга?!

— Живей!.. А то сшибем тебя на пол — побежишь на четвереньках!..

Она остановилась и обернулась к самураю, пихавшему ее прикладом под лопатку.

Ее лицо светилось.

Солдаты замерли: лицо пленной светилось не ненавистью, а нежностью.

— Ты с ума сошла, чужеземка?!

Она подняла руки, обхватила солдата за шею и поцеловала.

От такого поцелуя теряют голову, дружочек. Такой поцелуй похлеще затяжки опия. Ты ненавидишь меня — а я люблю тебя. А я люблю тебя, наперекор всему. Попробуй на вкус любовь. Она опьяняет. От нее теряешь голову.

Солдат вырвался. Его глаза вылезали из орбит.

— Что ты… что ты делаешь!..

Второй самурай, с завистью глядевший, когда они целовались, вдруг с яростью размахнулся и ударил девушку по щеке рукой, затянутой в железную яматскую клепаную перчатку.

— Стерва! Шлюха!

Она покачнулась, ударилась головою о каменную стену в узком дворцовом коридоре.

Красные Райские птички, держа в клювах светящиеся жемчужины, запорхали, заискрили, засновали над ней. Одна птичка спорхнула ей на затуманенную болью голову. В клюве она держала большую, струящую розовый свет, розовую жемчужину.

— Да ты проснешься или нет, шлюха ты несчастная?!..

Ее били, били, безостановочно били по щекам. Она выпростала слух из густой пелены сладкой глухоты. Узнала голос Кудами. Теперь бы еще выпростать на свет Божий и зренье. А что, если она ослепла?.. Рисовая водка… это все она. О, нет, а вот еще… Она вцепилась слепыми пальцами в длинную трубку, лежащую на подушке около щеки. Трубка. Кальян. Она курила опий. Она, глупая, опять курила опий, а это верная дорога в яму. Курильщицы опия плохо кончают, Лесико, и ты это прекрасно знаешь.

— Сей момент, госпожа… сей момент!..

Разлепить глаза — это, оказывается, самое трудное. Почему у человека открыты глаза? Закрыть бы их навек. Как хорошо спать. Как прекрасно, приятно спать. Ты спишь и видишь сны. Вся жизнь соткана из снов; она состоит из непрерывной цепочки чудесных снов, которые лишь перемежаются плохой, безобразной, предательской, поганой, грубой явью. Что она видела во сне?.. О, она видела прекрасного человека. С виду бедно одетого. В белой моряцкой рубахе. Он постучался в дверь дома Кудами-сан, поклонился по яматскому обычаю, вошел, и она увидела сначала его ноги, а потом его лицо.