Она увидела его лицо, и жизнь ее сломалась.

Сломалась, как сухой старый нун-чак, отслуживший свое.

— Это же надо столько дрыхнуть! Вот сонная волчица! Медведица в норе!..

Ее жизнь сломалась, Кудами-сан. Что ты орешь, Кудами. Прекрати орать. Сломалась. Сломалась, и никто теперь ее не починит, не склеит, не сошьет, не сложит заново.

Нет, он еще не вошел в дом, этот человек. И все же она его видела сейчас во сне. Она его предчувствует. Маюми, толстуха, посмеялась бы и сказала, что все это бредовая мистика. Нет. Это правда. Она понимает, что это правда. Она чувствует, какие у него руки, какие глаза, щеки, скулы, брови; какие ноги, щиколотки и ступни, и как он обнимает, и как он глядит на нее, и как он говорит с ней. Она слышала во сне его голос.

Это был голос ее любви.

— Голос любви, голос любви!.. Что ты там бормочешь, бормоталка!.. Опять Нора приволокла тебе опий!.. Вон и бутылка под канапе… Все бред да выдумки собачьи!.. Розог на вас нет!.. Скоро вечер, пора мыться, чиститься, прибираться, прыскаться духами, втыкать в волосы розы и пионы, а ты валяешься, как собака под забором!.. Да, ты под забором и кончишь, Лесико!.. Ты, обезьяна, кончишь жизнь одна, под забором, без родных и близких, пьянь, и никто не пожалеет тебя, не придет к тебе последней воды из кружки подать!.. Поднимайся!..

Девушка поднялась с канапе, поправила всклокоченные волосы, потерла кулаками опухшее, посиневшее от опия лицо. Ах, Кудами-сан, хватит вопить, знала бы ты, какой я еще сон видела. Я видела во сне всю мою жизнь. Какие-то извилистые трущобы огромного города… огни… какую-то большую дощатую сцену, и я пою на ней, пляшу на ней, вздергиваю ноги… в таком роскошном платье, какого у меня отродясь никогда и не было… и все хлопают мне в ладоши!.. А потом еще что-то видела… я уж и забыла… человек с револьвером в руке… и целится в меня… а я ору, а тут сверху на него прыгает кошка… и вцепляется ему в лицо… и я хохочу, хохочу как безумная!.. такой веселый сон, обсмеешься… а потом еще что-то… картины бежали, сыпались, как стеклышки в калейдоскопе… солдаты обстреляли поезд… певец с белым лицом, с накрашенными губами пел в мою честь… пир у Императора… но придворные говорили не по-яматски, я запомнила, хотя лица у всех раскосые, как и здесь… Император дарил мне золотой лимон!.. я взяла его с блюда и укусила, и чуть не сломала зуб — он был взаправду золотой…

— Какой золотой лимон, что за брехня!.. Кончай молоть языком! Тебя ждет работа! Не будешь работать — выгоню в шею!

Выгонишь… Выгонишь… Тот хозяин жилья… в Вавилоне… тоже хотел выгнать… И выгоняли… и толкали прикладами в спину, рукоятями мечей… а тигр?!.. он прыгал на меня из лесной тьмы, рыжий, толстомордый, усы торчком, глаза медовые, бешено горят, он плясал передо мной пляску смерти…

— Я — тигр?!.. Ну, за оскорбленье хозяйки ты нынче сполна получишь! Вэй Чжи! Сегодня ее оставить без ужина! Завтра — без обеда!

Кто никогда не ел своего хлеба со слезами…

КТО НИКОГДА НЕ ЕЛ СВОЕГО ХЛЕБА СО СЛЕЗАМИ?!

— Простите, госпожа Кудами, сейчас, госпожа Кудами, слушаюсь, госпожа Кудами… бегу мыться, одеваться…

А у самой на лице — веселая, гордая улыбка. Ослепительная. Озорная.

Полная света и презренья.

Улыбка как птица, которая летит.

Он все-таки придет сегодня вечером в дом.

Он мне приснился, и он придет.

Я увидела его во сне.

Он будет у меня в жизни.

А там — хоть трава не расти. Хоть море не шуми вокруг Иокогамы.

Меднозеленый Будда с улыбкой — продолженьем ее летящей улыбки — наклонился к ней и отодвинул с ее лба прядь вымокших в поту волос.

— Проснись. Очнись. Это последнее превращенье. Я дарю тебе благо. Ты перепрыгнешь свое страданье. Ты вернешься на родину. Ты увидишь свою любовь.

Она рывком поднялась с каменных плит дацана и положила Будде смело руки на плечи, обняла его за медную шею.

— Чем я отблагодарю тебя за праздник Цам? Поцелуем?

Будда помолчал. Улыбка не сходила с его медного широкого лица.

— Это по-женски. Это сделала бы любая женщина.

— Что бы сделал мужчина, благодарящий Бога на Востоке? Что сделала бы не любая женщина?

Медный рот молчал. Медные узкие глаза с выпуклыми веками зелено блестели, молчали, глядя на нее.

— На Востоке мужчина записал бы слова Бога на своем теле. Женщина ходила бы по дорогам Востока и повторяла слова своего Бога вслух. На твоем теле уже записаны мои знаки. Ты можешь, в знак благодарности ко мне, идти теперь по своему пути Дао и повторять мои слова. Они станут навеки твоими. Скажи хоть одно — то, что ты запомнила из всех снов, показанных мною тебе.

Она вздохнула глубоко и сказала медленно и ровно:

— Любовь есть величайшая правда из всех правд, живущих на земле и ушедших под землю.

Меднозеленый Будда, радостно улыбаясь, согласно наклонил тяжелую голову.

…да, Вавилон. Вавилон. Ты внутри Вавилона. Ты уже не в Дацане. Ты очнулась?! Тебе кажется, что ты — в Китае?! О, бедняжка. Китай твой давно уплыл. Ямато твоя давно уплыла. Как старая рыбацкая джонка. Лови теперь ее за хвост. Ты в Вавилоне, руку на отсеченье, а хочешь, и голову.