На мгновенье ей показалось, что из-за заледенелых кустов огненные раскосые глаза глядят на нее из-под высоко накрученного тюрбана.

Нет. Прочь все видения. Вот она, жестокая, смешливая жизнь.

Она подошла к заберегу, размахнулась и забросила шкатулку далеко, как могла.

Все презренные тайны Эроп ушли под воду.

Как и не было их.

Ясно, люди сочинят другие. Они не могут без заговоров, без шепотка на ушко.

Вольно ж им жить в ужасе и в ненависти.

Она задумчиво, поеживаясь голыми плечами на ветру, следила, как с легким бульком черная шкатулка покачнулась, нырнула, затонула. Корабль пошел на дно. Моряки не выплывут. Никому не спастись. И черт с ними. Это было плохое судно. И разбойники на нем.

Мадлен повернулась, чтобы бежать обратно во дворец.

Прямо перед ней стоял человек. Широкая тарелка лица. Могучие мускулы, бугрящиеся под курткой. Угрюмый, протыкающий насквозь взгляд.

Генерал Хлыбов!

Она взмахнула руками и обняла его крепко. Повисла на его шее.

— Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…

Он тоже обнимал ее, молчал, улыбался. Он понимал, за что она его благодарит.

Он показал руками на свои уши: ничего мол, не слышу, оглох совсем от колоколов.

— Когда едешь в Рус? — спросил только, когда Мадлен расцеловала его в обе заросших, небритых щеки.

— Скоро, — ответила она, сияя глазами. — Скоро, Хлыбов. Недолго уже осталось мучиться на чужбине. Лучше смерть на родине, чем жизнь среди чужаков.

Он понял по губам. Кивнул.

— Свои тоже могут быть чужими, — сказал он тяжело.

И она поняла, что он восчувствовал это на собственной шкуре.

Кто затмил ей память?.. Вагоны… теплушки… выстрелы… чужая, гортанная речь, после ставшая родной, понятной… пук соломы на вагонном трясущемся полу… плетки… ремни… битье… и тьма, тьма. Мать — и тьма. Была Мать, стала тьма, безвидна и пуста. И Дух Божий не носился над чужими водами.

Ах, какая черная вода в пруду, Мадлен. Никто никогда не узнает, какая подлая была старушка Эроп.

— Свет в шоке, — мрачно улыбаясь, сказал генерал-звонарь. — Они все говорят, что вот, дескать, пляшет нахалка, шлюшка с Гранд-Катрин, ишь, мол, знаменитость. Наглости ее, болтают, нет предела. Эх ты их и уязвила. Как это ты так смогла? У тебя дар. Ты одарена красотой и смелостью.

— Я шучу над ними.

— Верно. Нам осталось одно в этой гадкой колбасной Эроп: смех. Громкий, во все горло, смех. Смех над ними.

— Так бежим посмеемся!

Мадлен и Хлыбов взялись за руки и побежали.

Они вбежали в гущу Карнавала — и пляшущая толпа обняла их, затормошила, затрясла, растащила, ввергла в новые воронки танца, кокетства, страшной игры. Мадлен удалось напоследок расцеловать генерала еще раз в щетинистую щеку, изборожденную морщинами и шрамами. Крепко же тебя били в Рус, рубили. А любили ли?..

«Любили, — сказали ей его глубоко сидящие, горящие глаза. — У меня в Рус была девушка, как две капли воды похожая на тебя. Может, это ты и была. Я забыл. Я не помню, как звали ее. Так же, как и тебя. Мария… Маргарита…»

Он затряс головой. Он не помнил ничего. Он сморщился и заплакал, и толпа, безжалостно хохоча, разорвала их, как тюлевую маску.

Мадлен озиралась. Вскидывала руки. Выбрасывала ногу в дерзком па. Ее обхватил за талию чернобурый медведь, цыган сунул ей в руки бубен: пляши! Вот так пляска! Так же пляшут у них в Рус — с цыганами, с черным медведем, на синем снегу, на искристом льду! Ну, сейчас она им покажет!

Ей неважно было, зверь настоящий или это мужик, переодетый на Карнавале в медведя.

Она ударила в бубен, и медведь заплясал, затопал, замахал лапами, завертел тяжелой, как чугунок, головй туда-сюда, туда-сюда. Подпрыгнул. Заревел.

Мадлен била в бубен. Медведь ревел. Дамы и кавалеры заткнули уши.

— О, увеселение Рус!.. Как изысканно!.. Какая прелесть!.. Бездна фантазии!.. В низовьях Роны, знаете ли, водили обезьян, заставляя их плясать… савояры заставляли прыгать сурков в клетке… а тут, видите ли, огромный зверь, медведь… это отлично придумано!.. Пляши, пляши, золотая девушка!.. Мы заплатим тебе золотыми монетами…

В Мадлен и медведя полетели монеты, блестя в свете люстры. Мадлен без устали била в бубен, кувыркалась, прошлась колесом, села на шпагат. Красная Мельница?! А может… может, это те ряженые, на той широкой снежной площади… на Святках…

Медведь лапой чуть сдвинул маску.

Мадлен увидела блеснувший человечий глаз. Лысую гладкую голову.

Человек-яйцо. Вот он.

У нее похолодела покрытая потом спина, но она не выпустила бубен из руки. Продолжала бить в него, ударять, вызванивать бешеный, горячий, страстно бьющийся ритм. Так бьется сердце, Мадлен. Твое сердце.