Медведь наклонил морду к Мадлен.

Публика услышала рев. Засвистела, захлопала.

Мадлен — вслед за ревом — четкий шепот:

— Мы все здесь. Мы следим за тобой. Один неверный шаг — и твой муж…

Мадлен забила в бубен неистово.

Ее лицо оказалось вровень с медвежьей мордой.

— Отстаньте от меня, — проговорила она тихо и властно. — Я все знаю. Вы не посмеете нас тронуть. Ни меня, ни его. До тех пор, пока я не отдам вам то, что вы хотите.

Ей надо оттянуть время.

Тяни, Мадлен, тяни. Изо всех сил. Сколько сможешь.

Они же никогда не увидят, как ты дрожишь. Как все в тебе, женщине, трепещет и бьется. Они увидят только твою бестрепетную, веселую улыбку в пол-лица, сверкающие зубы, сыплющие искры яркие глаза.

— Так отдай.

— Еще рано.

— Не наплясалась, что ли?

— Догадливый.

Мадлен ударила в бубен в последний раз и бросила его в толпу так же, как бросала шкатулку в пруд. Утки, разлетайтесь, не то я попаду вам по голове. Прячьте клювы под крыло. Гогочите. Плывите. А я полечу!

Она полетела по залу, и навстречу ей полетел он, родной.

Единственный.

Князь подхватил ее в танце, вальсируя, — о этот вальс, их вечный вальс! — и они полетели дальше по залу вдвоем, по пространству, по времени, которое преодолели любовью и верой, по воздуху, по горю и счастью, и он, танцуя, целовал эти ямочки на щеках, эти сияющие, полные слез счастья глаза, эти губы, эти жемчужные зубы, этот вспотевший горячий лоб, эту гибкую лебединую шею, прижимал эту страстно дышащую грудь к своей груди, и вся она была — желание и любовь, вся — красота и упоение, и она цвела меж его стиснувшими ее крепкими руками, как огромный цветок, как розовый пион, как белый георгин, как золотая хризантема… хризантема! — зачем так волнует ее, бередит ей душу эта махровая, сказочная китайская птица, эта Снежная Царица цветов?!.. — зловещая тайна есть в ней… — а он все обнимает ее, все сильнее, все крепче, все таинственней, все любовней и все нестерпимей, вот она уже чувствует под платьем его тело, вот слышит, как бьется, не в силах совладать со страстью, его сердце, и, о чудо, она тоже будто обнажена перед ним, хоть ее и облекают сверкающие тряпки, они оба друг с другом, как голые, как в любви, как на разметанном в исступлении соединенья ложе, — а это танец, это их вечный танец, это их вечный вальс, ну, танцуй же со мной, ну, обнимай же меня так, вот так, — Мадлен чувствовала, как горячее любимое тело напряглось, как тугой и острый жезл мужа бился, ища врата жены, Золотые Ворота, из которых не было выхода и возврата, — и он в танце целовал ее грудь, и она закидывала руки ему за голову, за шею, и выгибалась, и откидывалась назад, и музыка гремела, а вальс крутил их метелью, вьюгой, — о моя метель, люблю тебя, и я тебя, буран мой, — и общая дрожь била их, и стон страсти и счастья одновременно вылетел из губ их, растаяв в накатившей, белопенной волне, сотрясшей их до основанья, до тайн существа музыки.

— Мадлен!.. Моя Мадлен!..

— Я люблю тебя… я… так люблю тебя…

Муызка замедлила яростный бег. Он держал ее бережно, давая ей отдышаться. Слизывал языком, снимал целующими губами росинки любовного пота с ее щек, висков.

— Милый, — сказала Мадлен прямо в ухо Князю. — Они все здесь.

Он понял, кто. Побледнел.

— Этого надо было ждать. Мы уйдем. Они не посмеют остановить нас.

— Они посмеют все. Ты не знаешь их. Граф и Черкасофф сейчас заодно. С ними еще один. Он страшен.

Она содронулась, вспомнив человека-яйцо.

Они танцевали медленный танец, и он касался губами ее пышных золотых волос.

— Что будем делать? Что хочешь делать ты?

Он спрашивает ее. Но ведь она женщина. В семье приказывает мужчина.

Мадлен, Мадлен… помнишь, как говорила матушка твоя: умная жена — мужу госпожа…

— Давай сделаем так, родной, — сказала она, вальсируя медленно и плавно, держа его за откинутую в сторону руку. — Беги сначала ты. Я пока останусь. Ты убежишь через балкон. Я помогу тебе. Не спорь. Я знаю, как. Я люблю тебя.

— Мадлен, я не оставлю тебя здесь одну!

— Я люблю тебя, — повторила она твердо, наперекор мягкой и вкрадчивой музыке, лившейся им в уши. — Ты смысл моей жизни. Если будешь жить ты — буду жить и я. Без тебя мне жизни не надо. Я сделаю веревочную лестницу из… — она оглядела себя, — из своего платья. Идет оно к черту. Ты спасешься. Ты спустишься вниз, уйдешь, перехитришь их. Ты будешь ждать меня на вокзале Сен-Сезар под часами.

— Ты не сможешь скрыться от них!

— Смогу. Я все сейчас смогу. Я плачу, когда говорю на языке Рус. Плачу, когда слышу речь родины. Скажи мне что-нибудь родное. Прошу тебя.

— Линушка, — сказал он шепотом, прислонившись щекой к ее щеке.

Слезы стояли в ее грозовых глазах.

— Беги! — шепнула она, улыбаясь. — Ты будешь Царем. Я знаю это.

Он обнял ее крепче, соглашаясь. Они подтанцевали к балкону, вытанцевали на балкон через открытую дверь. Снег летел на них. Запутывался в их волосах. Эполеты Князя блестели в лунном свете. Он не надел на Карнавал ничего, никакой маски. Он был самим собой — гордым и строгим.

И безмерно любящим, каким его и сотворил Бог для одной лишь Мадлен.

Мадлен нагнулась, ухватилась руками и зубами за край своего золотого платья и рванула ткань. Парча разорвалась надвое с хрустом. Она рвала и рвала, сдергивала с себя клочья, лоскуты. Князь изумленно глядел, как с проворством и ловкостью узницы, которой сообщили про возможность побега, она вяжет из золотых тряпок веревочную лестницу.

Она плела из обрывков платья лестницу, оставшись в нижнем белье, и Князь восхищенно смотрел на нее.

— Помоги мне! — сердито шепнула она.

— На нас глядят, Мадлен…