Делеклюз молчал. Прошла томительная минута. Наконец он вымолвил:

— Мне понятны ваши чувства и справедливый гнев. Но не будем подражать врагам, не будем творить самосуд над безоружным, хоть он и достоин сурового наказания. Этого человека будут судить. Ферре позаботится, чтобы суд состоялся сейчас же. А суд Коммуны не допустит, чтобы нас безнаказанно убивали.

Делеклюз взял за руку продолжавшего протестовать и выражать своё недовольство коммунара и добавил:

— Если вы нарушите революционную дисциплину, вы сыграете на руку врагу.

— Хорошо, — мрачно ответил юноша, — мы будем драться до конца!

Делеклюз долго смотрел вслед трём удаляющимся фигурам, затем медленно отправился обратно в мэрию.

Здесь он узнал, что версальские колонны обходят одиннадцатый округ и правительство решено переместить в мэрию двадцатого округа.

— Похоже, что это будет последним пристанищем Коммуны, — мрачно сказал подошедший к нему Ферре.

Делеклюз ничего не ответил, присел к столу и стал писать:

«Дорогая сестра, прощай! Едва ли я переживу ещё одно поражение после тех, что пережил ранее. Я не хочу быть ни игрушкой, ни жертвой торжествующей реакции. Остатки своих сил я использую для дела, которому отдал всю жизнь. Последняя моя мысль перед тем, как я найду покой, будет о тебе. Ты заменила мне семью после смерти нашей бедной матери. Благословляю тебя! Прощай! Прощай!»

Положив письмо в карман и надев шляпу, он вышел из комнаты. У порога он столкнулся с Журдом.

— Мы за тобой, — сказал делегат финансов. — Садись в омнибус. Надо перебираться в мэрию двадцатого округа.

— Нет, мне там нечего делать, — сказал Делеклюз. — Я пойду и выполню свой долг — умру с пользой для дела Коммуны. Это последнее, что я ещё в силах совершить.

С твёрдостью, какой трудно было от него ожидать, он зашагал в сторону Шато д’О.

Журд и Лиссагарре [67] последовали за ним.

Их то и дело обгоняли небольшие отряды федератов, торопившиеся на защиту укреплений Шато д’О.

Делеклюз шёл по бульвару Вольтера в своём обычном костюме: в шляпе, тёмном длиннополом сюртуке и чёрных брюках. Шёл без всякого оружия, опираясь на палку. Из-под пояса чуть виднелась полоска красной перевязи. По мере приближения к площади Шато д’О идти по бульвару становилось всё труднее. Вокруг баррикады непрерывно падали и разрывались снаряды.

— Остановись, Луи! — крикнул Журд. — Ведь это самоубийство!

— Ничуть! — продолжая идти вперёд, ответил военный делегат. — Самоубийство — это отрицание жизни. Мы же умираем во имя жизни! Мои силы истощились. Я больше не в состоянии держать винтовку, но ещё могу поднимать дух других. Это я и делаю…

Журд ничего не успел ответить. Рядом упал с лошади раненый Верморель. [68] Он впервые сел сегодня на коня и верхом объезжал баррикады, ободряя коммунаров и формируя новые отряды.

Журд и Лиссагарре поспешили к нему на помощь. Они подняли Вермореля и на руках понесли в госпиталь. Делеклюз пожал руку раненому другу и пошёл дальше.

Солнце уже садилось за площадью, а Делеклюз всё тем же твёрдым шагом продвигался вперёд. За ним никто больше не следовал. Пули градом падали по улице, но Делеклюз дошёл до баррикады невредимый. Его появление на самом верху насыпи было столь неожиданно, что стрельба вдруг замерла.

Но затишье продолжалось недолго. Делеклюз поднял палку высоко над головой, как бы угрожая врагам и призывая своих.

Спереди снова засвистели пули, а за спиной Делеклюз услыхал знакомый ему и теперь такой желанный шум шагов и громкие возгласы, сопровождающие атаку.

С криками «За Коммуну! За свободу!» коммунары тащили митральезу туда, где стоял старый солдат революции. Орудие уже было совсем рядом с Делеклюзом, когда он упал, сражённый версальской пулей.

Неожиданный ответный огонь орудия с вершины насыпи внёс смятение в ряды наступавших солдат, а стремительный натиск спустившихся с баррикады коммунаров обратил атакующих в бегство.

Красный шарф бездыханного делегата Коммуны всколыхнулся ветром и опустился, как знамя, склонённое перед павшим бойцом.

Уже четыре дня Луиза Мишель не возвращалась домой.

В маленьком домике на улице Удо помещалась школа и при ней квартирка, где жила Луиза вдвоём с матерью.

Здесь всё было, как обычно.

Мадам Мишель, благообразная старушка небольшого роста, с седой головой и правильными чертами лица, невзирая на снедавшую её тревогу, занялась приготовлением несложного ужина.

«Если Луиза вернётся, она придёт голодная», — подумала мать и принялась чистить картофель дрожащими руками. Потом она поставила кофейник в самодельную грелку, состоявшую из горы вышитых подушечек разной величины.