– Здравствуй, Петр, – говорит Крис, – рада тебя видеть.

– Здравствуй, Крис, – говорю. – Я тоже рад.

– Ты один?

– Да, – говорю. – Стефани на работе. И Дороти.

– Дороти?

– Ее подруга. Они тут вместе живут.

– Можно войти?

– Конечно, – говорю я.

Крис сама открывает дверь, входит. Я следом. Поставил чашку на стол. Стою и жду. Или просто стою. И не жду.

– Я пришла... – говорит Крис, и трет руки, будто они у нее замерзли. – Я пришла, чтобы сказать... Чтобы извиниться... Нет, не извиниться... – она с мольбой смотрит на меня, чтобы я помог ей закончить фразу, или чтобы ей не надо было заканчивать.

Меня бросает в жар, а потом в холод, и вдруг я начинаю видеть то, что еще минуту назад не видел никогда. Я вдруг вижу, как просто и понятно устроен мир – он держится на человеческой приязни, сердечном тепле и участии в жизни друг друга. Как я мог прожить столько лет и не понимать этого. Потом я вижу самого себя, все свои жалкие озлобленные мысли, которые, как бесы, облепили меня и таскают туда-сюда без цели и продыха...

– Крис, – тихо говорю я, будто очнувшись после тяжкого безумия, бреда, болезни. – Крис, я ждал тебя.

Со стоном, КАК ТОГДА, она вскидывает руки, делает шаг, и ее губы слепо тычутся в мое лицо, глаза, волосы, шею, будто хотят вылепить меня из поцелуев. Она смеется, плачет, пытаясь поцеловать мне руки, и расстегивает пуговицы рубашки на мне.

– Пожалуйста, Петр, пожалуйста...

Я обнимаю ее за плечи, я хочу отнести ее на диван.

– Нет, Петр, – говорит она, опускаясь на пол и увлекая меня за собой.

– Иди ко мне, иди ко мне, – приподняв голову, твердит она как безумная, борясь одной рукой с трусиками под поднятой шелковой юбкой.

Счастье – это такая сильная боль. Когда так высоко, что ... Нет, надо спуститься, чтобы... Нет, надо, чтобы... Мои руки находят ее груди, берут их как два драгоценных дара – это половинки земли, на которой я жил, ее раскололо одним ударом и я, лишившись опоры, лечу в пространстве. Нет, они со мной – в них тепло и покой. Они прижимали меня к себе, когда я плакал по ночам, к ним приникал я, когда был голоден, я помню их млечный вкус и свой детский сон рядом с ними. Они вскормили меня, и вот я вернулся к ним. Теперь мне ничто не страшно. Я освобождаюсь от последней преграды и погружаюсь туда, откуда меня когда-то, наложив на голову щипцы, безжалостно вытащили на этот свет. Я снова ТАМ. Я еще не родился. Я закрываю глаза.

Но, оказывается, не навсегда.

Ля-соль, ля-соль, – слышатся две ноты над моей головой.

Что это я, спал? Кристина сидит рядом на полу, опершись на локоть. Тихонько издали зовет меня: Пе-тя, Пе-тя.

Я провожу рукой по своему лицу. Я чувствую слабость, мне не подняться.

– Петя, мне надо идти. Прости меня, Петя. Я приеду к тебе завтра, в это же время. Собери вещи. Не спрашивай ни о чем. Завтра, в это же время.

Я лежу и смотрю, как она выходит, тихо прикрывая за собой дверь.

Кошак, задрав хвост, успевает проскочить следом.

Вечером Стефани говорит, что что-то беспокоит ее в нашем доме, чья-то заблудшая тень, какой-то дух, мытарь.

– Я должна встретиться с ним, Пьетр. Ты мне поможешь?

Я киваю, хотя мурашки бегут у меня по спине.

– Ты вернешь меня, если что, – говорит она. – Это важно. Одной можно зайти слишком далеко...

Я не рискую спросить, что значит «слишком». Будь, что будет. Я жду развязки.

Мы сели в гостиной, взялись за руки, Стефани велела мне закрыть глаза и сильно выдохнуть. Я почувствовал, что опускаюсь вместе с ней.

– Он здесь, – услышал я ее голос.

– Кто? – спросил я, не открывая глаз и ничего не видя.

– Какой-то человек. Мужчина. Ему больно. Спроси его.

– Что спросить?

– Что он здесь делает.

– Что ты здесь делаешь? – с угрозой сказал я.

– Нет, так нельзя. Не пугай его. Он не виноват.

– Что ты здесь делаешь? – мягко повторил я и сжал руку Стефани. – Ты видишь его?

– Да, он стоит рядом. Спиной ко мне. Держи меня крепче. Я попробую...

Рука Стефани затрепетала и я почувствовал страшную тяжесть, будто мне привязали к кисти гирю.

– Держи, – повторила она и замолчала.

– У вас все хорошо, – через мгновение снова услышал я ее тихий голос. – У вас будет все хорошо. Идите с Богом. И простите нас. Прощайте.

– Все, Пьетр, – услышал я. – Вдохни и открой глаза. И не отпускай мою руку.

Я увидел перед собой бледное отрешенное лицо Стефани. Она подняла веки – ее глаза целое мгновение не узнавали меня, а потом узнали.

– Спасибо, – улыбнулась она.

И я не посмел спросить – за что.

А ночью, лежа без сна, понял – это был я. Вернее, мое второе я, Там, в преисподней. Она отпустила мне мои грехи.