Шрифт:
…Вода — бездонная, черная, ласковая, так тепло колышущая связки водорослей, милосердная к миллиардам существ, обитающих в ней, — отчего она была мне так страшна? То было слабое, невнятное предчувствие… Как всякий телепат, я доверял предчувствиям. [16]
Что-то очень плохое может случиться с К., что-то связанное с водой… Я изнывал от ужаса; сознание того, что я, находясь близко от К., ничем не могу помочь ему, томило меня день и ночь; я был сам себе отвратительней крысы…
16
Авторское примечание. Представители официальной марсианской науки отрицают предчувствия, но в обыденной жизни, как правило, сплошь да рядом руководствуются ими. Ведь что такое предчувствие? Это когда пораженная чем-то страшным, душа пытается из некоей временной точки дотронуться до себя самой, находящейся в более ранней точке; но помехи во времени куда сильнее, чем в пространстве, и ранняя душа ощущает лишь слабое, едва уловимое прикосновение, смысл которого остается для нее темен.
Но я был вынужден на некоторое время оставить К., так как одно дело чрезвычайной важности ждало меня в Москве.
— Ничего не получится, — безнадежно произнесла золотоволосая и глубже спрятала руки в рукава шубки, — охранник нас не пропустит.
— Нельзя быть такой пессимисткой.
Сверкающее, белое все продолжало падать, а дворники сгребали его большими лопатами в большие кучи, и оно становилось комковатым, серым, а потом, смешиваясь с пылью и грязью, покрывалось угольно-черной корочкой. Обе женщины были одеты в мех, головы закутаны в пуховые платки. Сверкающее, белое падало и таяло. Навряд ли женщинам было холодно. Но сейчас — стоя у подножья высокой башни, что золотыми безучастными глазами сверху глядела на них, — они переступали с ноги на ногу, и было видно даже издали, как бьет их ледяная дрожь.
— Может, лучше попробовать по телефону?
— По телефону — на отказ нарвешься, как с профессором Юрьевым, — сказала старшая: кажется. она тоже становилась пессимисткой. — Нет уж. Надо разговаривать так, чтобы смотреть ему в глаза, тогда он…
Младшая дрожала все сильней.
— Воробушки… Как им не холодно? Лапки голые, тоненькие…
— Вот что, — решительно сказала старшая, — я одна к нему пойду. Ты жди меня здесь.
— А может, не на…
— Ах, Ксана, перестань. В конце концов, я ничего предосудительного не делаю: мой сын — не преступник.
Моя душа разрывалась: мне хотелось остаться с младшей. Но я, конечно, последовал за старшей, ведь там я мог пригодиться, мог помочь.
В квартире, где жил Г., было тепло и красиво, бела была хрустящая скатерть, и на скатерти стояли в сияющем стекле розы, зарезанные чьей-то рукой. Но пока в розах еще чуть теплилась жизнь, они могли приютить меня.
— Михаил Михайлович, мы с вами лично не встречались, — сказала мать К., когда Г. (очень вежливо) пригласил ее сесть, — я только однажды видела вас…
Г. смотрел на нее вопросительно, чуть приподняв темные брови. Кого-то он напоминал мне… но кого же… столь великое множество людей уже прошло передо мной… ах, вспомнил: Маршала! Так же красив, и строен, и той же как будто «породы», и вдобавок крылат — и я испугался уже за него, ведь крылья эти, и красота, и гордость, и «порода» у людей — у той, другой человеческой породы, представителей которой куда как больше встречалось мне, — отчего-то не в чести…
— …Я видела вас, когда… когда вы после вашего триумфального перелета ехали в машине… Вы были с супругой… А мы стояли на тротуаре и бросали вам цветы…
— Спасибо, — отвечал Г., продолжая вопросительно глядеть.
— Михаил Михайлович, я мать… мама Сергея Королева… Вы знаете, что мой сын арестован?
— Знаю, — очень сухо, но учтиво ответил Г.
— Вы не подумайте, я… Я только хочу спросить вас… Вы же знали Сережу… Вы верите, что он осужден правильно? Что он… преступник?
Почему-то на этот вопрос Г. отвечать не стал. Но он сам задал вопрос:
— Чем конкретно я могу быть вам полезен?
— Мне нужно попасть к Председателю Верховного суда, — сказала мать К.
Боже, боже, она рассчитывала получить спасение и помощь от судьи У.! Несчастная, она не знала, да и откуда было ей знать, ведь никто, кроме меня, не знал, каким редчайшим заболеванием страдает судья — заболеванием, что давно сделало его непроницаемым для чужих слов, для чужих слез!
— …Всего лишь попасть на прием! — Забывшись, прижимая руки к горлу, она почти кричала: — Не просить о пересмотре! Я сама буду просить его… Но — на прием, просто попасть на прием!
— Я постараюсь помочь, — сказал (не очень охотно) Г., — но в какой форме, не знаю… Видите ли, я ведь беспартийный…
(Я смотрел на него — и не видел его крыльев. Куда они исчезли?)
— Сережа тоже беспартийный, — сказала мать К. — Он собирался вступить, но…
— Может, и лучше, что не вступил, — сказал Г.
— Вы — депутат…
Г. вздохнул и потер лоб рукою. Машинальным движением он взял одну из роз и стал обрывать лепестки. Острый шип уколол его, на пальце проступила крошечная капля рубиновой крови. Г. вздрогнул всем телом.