В-четвертых, если б нашлись какие-нибудь люди, которые сказали бы, что есть людей нехорошо, и уничтожили бы власть Гнуса повсюду, Б. мог бы спокойно заявить этим людям, что сам он никоим образом пожиранию людей не способствовал, а, напротив, спасал кого только мог. (Тут следует заметить, что сам Б., по природе не принадлежащий к расе Гнуса, ни малейшей склонности к каннибализму не испытывал, занимался этим просто для того, чтоб не отличаться от других, а главным Гнусом хотел стать лишь затем, чтобы его самого никто не мог съесть, так что не исключено, что, став главным Гнусом, он бы вообще отменил эту омерзительную практику: во всяком случае, в его душе я прочел, что он бы хотел сделать это… когда-нибудь. [27] )

В общем, как ни крути, получалось, что Б. следует забрать Инженеров из лагерей и держать их под рукой, откармливая их в хороших, комфортабельных тюрьмах.

Ах да, еще одна удивительная деталь, обнаруженная мною в этом ледяном кристалле: Б. не имел обычного человеческого предубеждения против людей с крыльями. Наличие или отсутствие их было ему абсолютно безразлично: людей он оценивал лишь с точки зрения практической пользы, которую они могли принести ему, и если крылья были полезны, то он не видел в них ничего дурного. (Не исключаю, что он все-таки был не вполне человеком, а заблудившимся гостем с иных, покрытых вечным льдом планет.)

Все это создавало довольно благоприятную почву для воздействия, которое я намеревался осуществить. Всего-то и требовалось: напомнить душе Б. об одном замечательном Инженере, умирающем от голода и холода — а там уж умный Б. сам мгновенно сообразит, что этот Инженер может дать ему то, что превыше всего ценил он: практическую пользу. Но это очень тонкая работа, и я не имел права на ошибку. Ведь это вмешательство должно стать для меня последним, если я хочу сохранить силы, чтобы живым вернуться на Марс.

К. лежал на нижних нарах. Место, где лежал он прежде, занял кто-то другой. Холод сковал его тело. Он был почти счастлив: ему снова стали сниться сны. Сны были все одного цвета: зеленого. Зеленые звезды глядели с зеленого неба. Расположение этих звезд казалось непривычным. В зеленой траве были зеленые цветы, и эти цветы насвистывали что-то тоненькими мелодичными голосами.

Мне не пришлось долго блуждать внутри черного кристалла: все было разложено по полочкам, и я нашел имя К. на той полочке, где ему в соответствии с алфавитом следовало быть. Я застыл; очень осторожно ощупывая все кругом, я концентрировал энергию для удара — вернее, для укола, ибо тут требовалась не грубая сила, а точность.

Но укола не потребовалось.

Решение об отмене приговора, вынесенного судьей У., и о возвращении К. из лагеря в Москву было принято Б. больше полугода тому назад. (Б. отдал соответствующее распоряжение, и судья У., не моргнув глазом, как подобает роботу, издал приказ об исправлении собственной ошибки.)

К. вообще не должен был попасть в лагерь. Когда он дышал ядовитыми испарениями в брюхе парохода, он уже считался даже по людоедским понятиям — невиновным; когда он плакал ночью от боли в обмороженных руках, он давным-давно должен был быть свободен (свободен так, как может быть свободно крылатое существо в мире, окутанном тучами Гнуса, то есть заключен в чудесную теплую тюрьму, где вместо ракет, что летают к звездам, его заставят делать ракеты, убивающие людей). Так случайно получилось, что приказ об освобождении шел очень долго — ведь люди не могут сообщаться меж собой иначе как посредством бумажек, а бумажки имеют свойство теряться и блуждать.

Я даже не потратил ни капли своих сил, ибо сейчас — в эту самую минуту — начальник лагеря, наконец-то получивший нужную бумажку, уже вызывал К. к себе.

И я с радостью покинул эту душу: совершенная, она все ж была чересчур холодна для меня, даже в сравнении с вечной мерзлотой.

Я совсем забыл о своем дурном предчувствии, касавшемся К. и связанном с водою. За всеми последними событиями оно попросту вылетело у меня из головы.

Кто-то стоял над нею и что-то говорил — она не могла разобрать слов. Потом этот кто-то склонился над нею и помог ей подняться; черная пелена перед ее глазами стала рассеиваться, и она узнала человека, у которого только что была на приеме и который показывал ей смертную бумажку. Сейчас он крепко держал ее под руки и сбоку, как собака, заглядывал ей в лицо.

— Я виноват перед вами, — проговорил он дрожащим голосом, — ради бога, простите меня… Что с вашими руками? Обварились? Вам врача вызвать? Я сейчас…

Он был так близко к ней, что она чувствовала запах его одеколона. Она сделала слабое движение, чтобы вырваться из его рук, но зашаталась и вновь чуть не упала.

— Простите меня, пожалуйста, я… Вы, конечно, можете подать на меня жалобу…

— Что? Я не понимаю…

Она увидела, что он держит в руке бумажку.

— Я перепутал, — говорил он, — извините бога ради, у меня был тяжелый разговор по телефону, и я… Я перепутал открытки… Вот — это ваша… Ваш ответ положительный, понимаете?

У нее кружилась голова, и она ничего не понимала. Он вывел ее в коридор и усадил на стул. Теперь он, почувствовав, что она не станет подавать никаких жалоб, несколько успокоился и разговаривал с ней уже свысока, как с глухой или слабоумной.

— Случайность. Бывает. То была не ваша открытка. Ваш ответ положительный. Между прочим, решение вынесено еще в июне месяце… Дело вашего… кто у вас — сын? Дело вашего сына будет пересмотрено. Так не надо врача?.. Вот и замечательно. Поздравляю вас. Но только вы, гражданка, извините меня, сами виноваты: я же дал вам прочесть открытку! Как вы не увидели, что там чужая фамилия, а совсем не вашего сына?!