Шрифт:
— Не знаю, — сказала она.
— Внимательней нужно быть, гражданка… товарищ… — И, взглянув ей в лицо, вдруг добавил снова мягко: — Мамаша…
— А… а чья была та открытка? Кто… кто погиб? Мне нужно знать…
— Вам-то какая разница, — сказал человек. — Вам за себя радоваться надо.
Часть 3
ЗЕЛЕНАЯ ПЛАНЕТА
— Вставай, — говорили люди. — Начальник вызывает.
Что это были за люди и что это было за место? К. понял не сразу. Он считал себя уже мертвым, и возвращаться к жизни ему было мучительно. С чудовищным усилием он разлепил веки. Он не хотел никуда идти, но его силой подняли на ноги и заставили пойти к начальнику.
На пороге домика, где жил начальник, его встретила собака. Это была собственная собака начальника, единственное существо, к которому тот был нежно привязан, — помесь овчарки с мастифом, громадная, безобразная, адски злобная тварь, которой боялись все, включая охранников. К. сдернул шапку с головы: к начальнику не полагалось входить в шапке.
— Тубо… — лениво сказал начальник (собаке) и: — Указание пришло (это уже относилось к К.), в Москву поедешь, на доследование…
— В Москву… — проговорил К.
— Навигация вот-вот закроется, — сказал начальник, — до весны. Через неделю последний пароход на Владивосток. Этапа ждать — это, брат… Что ж делать-то мне с тобой — вот же морока… Почему, скажут, не отправил… — Начальник нахмурился и пожевал карандаш. — А вот что, — решил он наконец, — нынче машина пойдет за продуктами в Магадан… Это, конечно, нарушение, но… Давай собирайся…
Когда К. повернулся, чтоб уйти, огромная серая тень бесшумно метнулась к нему. Он не успел испугаться, только подумал, что начальник решил подшутить над ним, прежде чем убить. Но собака лизнула ему руку. Ее язык был шершавый и теплый, и от прикосновения этого языка его скрючившиеся обмороженные пальцы закололо тысячью невидимых иголочек: рука стала оживать. Вернувшись в барак, К. заплакал. Он не плакал уже давно. [28]
Бригадир подошел и сказал:
— Слышь, ты, это… Ты, говорят, на воле начальником большим был?
28
Авторское примечание. Льян утверждает в своих отчетах, что неоднократно видел К. плачущим. Для нас, марсиан, слезы — свидетельство того, что душа не умерла. Но у вас, я знаю, все иначе, и слезы (если речь не идет о женщине) являются чем-то предосудительным. Меня ужасно удручает мысль о том, что, услышав мой пересказ, вы можете подумать, будто мы решили оклеветать вашего великого героя или, хуже того, — что К. героем вовсе не был. Так что давайте лучше будем считать, что наш наблюдатель ошибся, как ошибался уже много раз.
— Нет, — ответил К., — я был инженером.
— Ну-ну… — недоверчиво проговорил Бригадир. — Был тут один доходяга… Слабый как курица, хуже тебя, а — освободился и теперь в Москве начальником, в газетах про него пишут… Как там бишь его…
Кто-то из свиты Бригадира услужливо подсказал имя доходяги, и я вспомнил, где мне встречалось это имя: на полочках внутри ледяного кристалла.
— Короче, ты это… Зла не держи… На, возьми бушлат мой…
Бушлат был весь в дырах, запачканный грязью и кровью, и принадлежал, строго говоря, не Бригадиру, а человеку (уже умершему), у которого Бригадир отнял его. Но все равно это был очень ценный подарок, и К. сказал:
— Спасибо.
Под серым небом, под белым снегом лежала зеленая тайга. Голые лапы лиственниц бились в окна кабины. Кедровая сойка летела вслед грузовику. Преследование не было для нее утомительным: снег был жесткий и рыхлый, грузовик пробирался по узкой извилистой дороге с натужным рычанием, и люди, которых он вез, вынуждены были через каждые десять минут выходить и, расчищая снег, помогать грузовику ехать. Еще несколько часов пути — и он выберется на широкую оживленную трассу, а там, через каких-нибудь шесть сотен километров, будет город и порт.
К. был единственным пассажиром: он ехал в кузове, едва прикрытом куском брезента. В кабину его никто не приглашал, да он и не рассчитывал на это. В кабине ехали трое людей: насколько я понял, это были как бы не совсем Вертухаи, а какие-то лагерные служащие, вольняшки,которым было поручено закупить в Магадане продукты и заодно отконвоировать К. куда положено (безобразнейшее нарушение правил, но на Земле, как, впрочем, и на любой планете, правила существуют в основном для того, чтоб их нарушали). Эти люди не взяли его в кабину, хоть и не были Вертухаями: у того, кто долго живет рядом с лагерем, сердце рано или поздно опутывается тремя рядами колючей проволоки. Они не боялись, что К. убежит: документы его были у них. Да и зачем бы стал он убегать? Ведь его везли в Москву.
И был ли он в состоянии бежать? От колючего, со снегом, ветра он промерз до костей, и пальцы его снова перестали разгибаться. Тело его было все в язвах. Он едва мог ходить. Зубов у него во рту почти не осталось: их съела цинга. Челюсти его были сломаны еще полтора года тому назад, в кабинете следователя. Его терзал голод: когда перед отправлением машины он пришел в столовую получить свою пайку, оказалось, что на него пайки уже не положено.
Но он был ближе к счастью, чем когда-либо за эти полтора года. Почти все время он был в полусне и грезил. Перед глазами его скользил ряд хмурых, осыпанных снегом лиственниц, а душе виделось другое: пушистая, веселая елка посреди ярко освещенной, жарко натопленной, нарядной комнаты… («Нет-нет, мы до Сережиного дня рождения никогда не разбираем елку…» — «Но где же наш именинник?» — «Пирожки Сережины любимые, угощайтесь…» — «Папа, где папа?» — «Сейчас-сейчас, я не хочу его будить… Пусть поспит еще немного, он так устал…»)