Анхель медленно встает и, чтобы не скрипнуть половицей, разувается и на цыпочках идет в комнату за сигаретами. Проходя мимо комнаты Койота, он вдыхает трубочный дым, тяжелый мускусный дух и аромат вишни, смешанный с ночными запахами. Койот курит трубку, только когда думает о важных вещах. Анхелю нечего сказать в свое оправдание — он просто курит. Когда Анхель возвращается, Амо сидит в той же позе, сохраняя молчание.

— Мы закончили Иерусалимом, — говорит Анхель.

Амо поднимает брови.

— Где-то еще? — спрашивает Анхель, даже не пожав плечами.

— Да, но не надолго, — отвечает Амо.

Он замолкает, прикуривая от протянутой Анхелем спички. Потом прикуривает Анхель, и два огонька светятся, подрагивая в невидимых руках.

— Двадцать пятого ноября 1095 года на Клермонском Соборе Папа Урбан II объявляет исламу священную войну. Турки-сельджуки обратились в ислам и захватили Анатолию в Малой Азии. Они отобрали эту землю у христианской Византийской империи. План был хорош, но время оказалось неподходящим. Урбан объединил Европу под своим знаменем. Он хотел выбить турок с захваченных ими земель, омыть эти земли кровью неверных и совершить после этого марш на Иерусалим. Он не спал ночами, думая о теле Христа, погребенном на землях, оскверненных язычниками. В начале мая 1099 года группа евреев и мавров на борту контрабандистского судна отплыли от берегов Испании. Это было неудачное время для плавания по морю, только-только начались летние штормы, отплыли двести человек, к месту назначения прибыли сто. Сефер ха-Завиот был спрятан в побеге корицы. Говорят, что от свитка до сих пор исходит необычайно тонкий и приятный аромат коричного дерева. Они успели как раз вовремя.

Два месяца спустя, седьмого июня 1099 года, крестоносцы представляют собой жаждущую и распутную толпу. Большинство едет верхом на ослах, так как жеребцы остались гнить на полях сражений в Сирии. Осел к ослу стояли они у стен священного Иерусалима. Какая гадость. Они поют гимны, спешиваются и семь раз босиком обходят город. Следуют бесконечные молитвы. Некоторые постятся. Строят осадные башни. Пятнадцатого июля 1099 года они врываются в город. Это одно из истинных чудес христианства. За два дня крестоносцы убили в городе всех мужчин, женщин и детей, живших в самом святом из земных городов. Иерусалим стал колонией Ватикана.

Книга получила триста пятьдесят лет передышки. Процветает испанский каббализм. В южной Франции и Италии во множестве являются великие мистики. Все пишут книги, исполненные тайной мудрости. Но ничто не может поколебать Сефер ха-Завиот. Зогар? Багир? Они тоже прошли долгий путь. Проходные пьесы, таких было двенадцать на дюжину, и что из них вышло? Тактический успех, не более того. Ха-Завиот была бомбой замедленного действия, эталоном.

Над заливом дует холодный лесной ветер, он врывается в город и в миссию, где сидят Анхель и Амо. Анхель чувствует залах сосновых веток, а Амо — аромат эвкалипта. Они откладывают сигареты и всей грудью вдыхают пряный освежающий воздух.

— Карта, — говорит Амо. — Имена Бога — это очень важно, но карта — это ключ.

— Почему?

— Потому что это путь на небеса, библейский переход от земного к небесному. — Он на мгновение замолкает, чтобы увидеть что-нибудь вдали, и не может ничего разглядеть, но глаза его скрипят от напряжения, звезды сливаются и теряют четкость. — Это вход, — добавляет он наконец.

— Но зачем для этого нужна карта, неужели не достаточно координат?

— Я думаю, это оттого, что местоположение входа может меняться, координаты не фиксированы и вращаются вокруг оси по своим, непредсказуемым законам.

Анхель ничего не говорит в ответ, и Амо берет из пачки следующую сигарету, находит зажигалку в нагрудном кармане, ночь разлетается на куски от вспышки пламени, струя дыма выходит из ноздрей до того, как гаснет огонь, и они моргают, чтобы отогнать от глаз ставшую непроглядной тьму.

Когда все проходит, Амо говорит:

— Это называется «путь ангела».

— Из Испании книга попала в Ватикан?

— Как я уже говорил тебе раньше, это дело рук испанской инквизиции. Церковь долго противилась пыткам. Но времена и обстоятельства изменились, и в 1252 году применение пыток было официально санкционировано папской буллой. Бог стал предметом, определяемым с помощью боли. В 1492 году христианство нанесло исламу еще одно поражение — пала мусульманская Гранада, мавры были изгнаны. Потребовалось три месяца христианского правления, прежде чем Фердинанд и Изабелла создали инквизицию. Вначале евреям предложили простой выход — обратиться в христианскую веру или покинуть страну. Многие обратились, но втайне остались иудеями. Их назвали марранами — тайными евреями. Христиане боялись их. Не смешно ли? Учреждение инквизиции имело целью разоблачение марранов. Это дело заняло двенадцать лет, но инквизиция неутомимо искала и грабила. В конце концов она сумела очистить от скверны тринадцать тысяч человек, по большей части евреев. Все это время испанская церковь платила свою десятину Ватикану произведениями еврейского искусства и еврейскими книгами, среди прочей добычи находился и Сефер ха-Завиот.

Знали ли инквизиторы об этом? — хочет спросить Анхель, но Амо встает, потягивается и выходит, оставляя Анхеля одного на веранде. Прошло семьсот лет, но на земле до сих пор живут люди, подобные Исосселесу. Люди, способные на преследование других. Анхель думает о хромоте Койота, выглядывает на улицу, стараясь высмотреть человека, испытывающего потребность пытать и бить другого человека на пустынном холодном шоссе только для того, чтобы добыть немного информации.

Анхель закуривает сигарету, смотрит в ночь, потом садится в кресло и видит, как Амо застегивает пальто в гостиной. Анхель различает лишь смутное изображение, медные пуговицы отбрасывают тусклый свет обратно на крыльцо. Амо застегивается до конца, проводит матерчатой щеткой с рукояткой из слоновой кости по брюкам, выходит из комнаты, и Анхель слышит, как закрывается входная дверь, потом слышит, как Амо спускается по ступеням, а затем наступает тишина. Анхель встает, выходит в другую комнату и смотрит на щетку, которую Амо прислонил к лампе, стоящей на столе. Эту щетку Амо подарили несколько лет назад в Сенегале вместе с бритвой с нефритовой рукояткой и помазком из тигрового меха. Амо носит эти вещи в аккуратном черном кожаном футляре и каждый день ими пользуется. Он никогда никому не рассказывает, как он получил эти вещицы, и вчера Койот спросил его, и Амо, взяв бритву в левую руку так, словно это была древняя головоломка, сказал, что с удовольствием бы ответил на этот вопрос, но не может, так как для этого надо знать язык, которым он не владеет.