Денеггер не поднялся, когда Дэгни вошла, он словно еще не вернулся к реальности, забыл правила этикета, но он улыбнулся ей с такой благожелательностью, что Дэгни обнаружила, что улыбается в ответ. Она поймала себя на мысли, что именно так каждый человек должен приветствовать другого, и волнение пропало; она почувствовала уверенность, что все хорошо и никакой опасности не существует.

– Здравствуйте, мисс Таггарт, – сказал Денеггер. – Простите меня, кажется, я заставил вас ждать. Садитесь, пожалуйста. – Он указал на стул перед своим столом.

– Я не против того, чтобы подождать, – ответила Дэгни. – Спасибо, что вы согласились встретиться со мной. Я должна поговорить с вами о деле чрезвычайной важности.

Он подался вперед с выражением внимательной сосредоточенности, как всегда при упоминании о важном деле, но она говорила с человеком, которого не знала. Это был незнакомец, и она остановилась, неуверенная в аргументах, которые приготовила.

Он некоторое время молча смотрел на нее, потом сказал: – Мисс Таггарт, сегодня такой чудесный день, возможно, последний в этом году. Есть нечто, что я всегда хотел сделать, но никогда не находил времени. Давайте вместе вернемся в Нью-Йорк и совершим прогулку на катере вокруг Манхэттена – бросим последний взгляд на величайший в мире город.

Дэгни сидела неподвижно, стараясь сосредоточить взгляд, чтобы остановить покачивание стен. Это говорил Кен Денеггер, у которого никогда не было близкого друга, который никогда не был женат, не посетил ни одного спектакля, не видел ни одного фильма, никому не позволял наглость отнимать у него время по какому-либо другому поводу, кроме бизнеса.

– Мистер Денеггер, я пришла поговорить с вами о проблеме исключительной важности, о будущем вашего бизнеса – и моего. Я пришла поговорить об обвинении, выдвинутом против вас.

– Ах, это? Не беспокойтесь. Это уже не имеет значения. Я ухожу в отставку.

Дэгни сидела, оцепенев, ничего не чувствуя, удивляясь, является ли это тем ощущением, когда слышишь смертный приговор, который боялся услышать, но никогда до конца не считал возможным.

Первым ее движением был судорожный кивок в сторону запасного выхода; она спросила – тихо, с перекошенным от ненависти ртом:

– Кто это был?

Денеггер засмеялся:

– Если вы догадались о столь многом, то должны догадаться, что на этот вопрос я отвечать не стану.

– Боже, мистер Денеггер! – простонала Дэгни; его слова заставили ее осознать, что между ними уже воздвигнут барьер безнадежности, молчания, вопросов, оставшихся без ответов; ненависть была лишь тонкой ниточкой, какое-то мгновение удерживавшей ее. – О Боже!

– Ты не права, детка, – нежно произнес Денеггер. – Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, но ты не права. – И добавил, словно вспомнив об этикете, словно пытаясь сохранить равновесие между двумя реальностями: – Мне очень жаль, мисс Таггарт, что вы пришли так скоро после него.

– Я пришла слишком поздно, – произнесла Дэгни. – Именно это я хотела предотвратить. Я знала, что это произойдет.

– Почему?

– Я была уверена, что вы следующий, до кого он доберется, кем бы он ни был.

– Правда? Забавно. Я не был в этом уверен.

– Я хотела предупредить вас… вооружить против него. Денеггер улыбнулся:

– Поверьте мне на слово, мисс Таггарт, не мучайте себя. То, что вы хотели сделать, сделать невозможно.

Дэгни чувствовала, что с каждым мгновением Денеггер удаляется от нее куда-то, где она уже не сможет догнать его, но между ними еще оставался узенький мостик, и нужно было торопиться. Она подалась вперед и очень спокойно произнесла:

– Вы помните, что думали и чувствовали, кем были три часа назад? Вы помните, что значат для вас ваши шахты? Помните «Таггарт трансконтинентал» и «Реардэн стал»? Ответьте мне во имя этого. Помогите мне понять. – Ее голос выдавал с трудом сдерживаемое напряжение.

– Я скажу все что могу.

– Вы решили уйти в отставку? Оставить свой бизнес?
– Да.

– Он ничего не значит теперь для вас?

– Теперь он значит для меня больше, чем когда-либо прежде.

– Но вы собираетесь оставить его?
– Да.

– Почему?– На этот вопрос я не отвечу.

– Вы любили свою работу, ничего, кроме работы, не признавали, презирали любое проявление пассивности и самоотречения – и вы отказались от жизни, которую любили?

– Нет, я просто понял, как сильно ее люблю.

– И вы намерены жить без труда и цели?

– Почему вы так думаете?

– Вы собираетесь заняться угольной промышленностью где-то в другом месте?

– Нет, не угольной промышленностью.

– Что же вы собираетесь делать?