– Я еще не решил.

– Куда вы собираетесь ехать?

– Я не могу ответить.

Дэгни сделала минутную передышку, чтобы собраться с силами и сказать себе: не показывай, что что-то чувствуешь, не допускай, чтобы это сломало мостик; затем произнесла таким же спокойным, ровным голосом:

– Вы осознаете, как ваш уход скажется на Хэнке Реардэне, на мне, на всех нас, кто остался?

– Да, и намного полнее, чем вы, – на данный момент.

– И это ничего не значит для вас?

– Это значит больше, чем вы думаете.

– Так почему же вы бросаете нас?

– Вы не поверите, и я не стану объяснять, но я не бросаю вас.

– Мы несем огромное бремя, а вам безразлично, что нас разорвут бандиты?

– Напрасно вы так уверены в этом.

– В чем? В вашем безразличии или в нашей гибели?

– Ив том, и в другом.

– Но вы знаете, знали сегодня утром, что это битва не на жизнь, а на смерть, и мы – вы были одним из нас – против бандитов.

– Если я отвечу, что я знаю это, а вы – нет, вы подумаете, что я говорю бессмыслицу. Поэтому понимайте как знаете, но это мой ответ.

Вы скажете мне, что это значит?

– Нет. Вам решать.

– Вы хотите отдать мир бандитам. Мы – нет.

– Не будьте так уверены ни в том, ни в другом.

Дэгни беспомощно замолчала. Странностью в его поведении была простота. Он был совершенно естественен и, несмотря на оставшиеся без ответа вопросы и трагическую тайну, выглядел так, будто секретов больше не осталось и необходимости в тайне никогда не существовало.

Но, внимательно посмотрев на него, Дэгни заметила брешь в его радостном спокойствии: она заметила, что он борется с какой-то мыслью. Денеггер немного поколебался и с усилием произнес:

– Что касается Хэнка Реардэна… Вы не сделаете мне одолжение?

– Конечно.

– Скажите ему, что я… Видите ли, я никогда не задумывался о людях, хотя его всегда уважал. Но до сегодняшнего дня я не знал, что я… что он был единственным человеком, которого я любил… Просто передайте ему это и скажите, что мне бы хотелось… Нет, пожалуй, это все, что я могу ему сказать… Возможно, он проклянет меня… А возможно, нет.

– Я передам ему.

Услышав в голосе Денеггера боль, Дэгни почувствовала такую симпатию к нему, что решилась предпринять еще одну, последнюю попытку:

– Мистер Денеггер, если я стану умолять на коленях, подберу слова, которые еще не нашла, будет ли… есть ли шанс остановить вас?

– Нет. Через мгновение Дэгни вяло спросила:

– Когда вы уходите?

– Сегодня вечером.

– Что вы сделаете с компанией «Денеггер коул»? Кому вы оставите ее? – Она показала на холмы за окном.

– Не знаю, все равно. Никому и всем. Любому, кто захочет взять ее себе.

– Вы не хотите распорядиться насчет будущего компании, указать преемника?

– Нет. Зачем?

– Чтобы передать ее в хорошие руки. Можете вы, в конце концов, указать преемника по своему выбору?

– У меня нет выбора. Мне это абсолютно безразлично. Хотите, я оставлю ее вам. – Он достал лист бумаги. – Я назову вас единственной наследницей прямо сейчас, если вы хотите.

Дэгни замотала головой в непроизвольном ужасе:

– Я не бандит!

Денеггер ухмыльнулся, отбрасывая листок в сторону.

– Видите? Вы дали правильный ответ, знали вы это или нет. Не беспокойтесь о «Денеггер коул». Не имеет значения, укажу ли я лучшего в мире преемника, худшего или никого. Все равно, кому она теперь достанется, людям или сорной траве, это не играет никакой роли.

– Но оставить… бросить… промышленное предприятие, как будто мы живем в век кочевников или дикарей, бродящих по джунглям!

– А разве нет? – Он улыбался – полунасмехаясь, полусочувствуя: – Зачем мне оставлять документ? Я не хочу помогать бандитам притворяться, что частная собственность все еще существует. Я подчиняюсь правилам, которые они установили. Они говорят, что я им не нужен, им нужен лишь мой уголь. Пусть берут его.

– Значит, вы принимаете их условия?

– Разве?

Дэгни простонала, глядя на запасной выход:

– Что он с вами сделал?

– Он сказал, что у меня есть право на существование.

– Я не верю, что за три часа можно заставить человека отказаться от пятидесяти двух лет своей жизни.

– Если вы думаете, что он сделал именно это, поведав мне некое откровение, то я могу понять, насколько непостижимым это вам кажется. Но он сделал другое. Он только определил то, чем я живу, чем живет каждый человек – пока не начинает разрушать себя.

Дэгни понимала всю тщетность своих усилий, понимала, что ничего не может сказать.