— Ты все время намекаешь, что он глуп.

— Он пошл, страшно вульгарен, вроде Яго.

— Вроде… ну ты скажешь! Но в Алекс нет ничего демонического, она стала намного тише, просто затворница, я даже беспокоюсь за нее.

— Как ты любишь беспокоиться за всех подряд. Алекс просто не хочет видеть, как одряхлели ее знакомые. Она себя видит жрицей, все играет femme fatale [17] и воображает, что мужчины в нее страстно влюбляются.

— Надо полагать, они и влюблялись. Ведь Робин Осмор был от нее без ума?

— Толпами. Но то было сто лет назад. И это не Робин Осмор был от нее без ума, а его отец. Ты понимаешь, какая она старая?

— Она не выглядит на свои годы.

— Мне страшно хочется увидеть то время, когда Алекс превратится в бедную старушку, жалкую, выжившую из ума, нуждающуюся в присмотре, но я не дождусь.

— Когда дождешься, тебе это совсем не понравится.

— Я буду прыгать от радости.

— Не будешь. Ты ею гордишься, вы все ею гордитесь. В ней есть что-то от гувернантки, что-то от grande dame [18] , и это стержень, опора для вас всех.

— Ну ладно, это дело тонкое и очень личное. Только не жди, чтобы я ее любил.

— Ты должен поговорить с ней про Джорджа, у меня ничего не выйдет. Я правда думаю: нам надо взять на себя какую-то коллективную ответственность за Джорджа.

— Женщины вечно пытаются исправлять мужчин, спасают их от самих себя, или помогают им найти самих себя, или еще что-нибудь такое.

— Я сказала: коллективную ответственность…

— Джорджа нужно лечить электрошоком, удалить ему часть мозга.

— Я не представляю, как он живет с самим собой.

— Стелле надо бы его отправить в Японию. Там ему будет хорошо, там одни сплошные Джорджи.

— Он, должно быть, живет как в аду.

— Джордж? В аду? Ничуточки. Он считает, что это мы виноваты.

— Ну, мы отчасти виноваты, потому что говорим о нем плохо, мы обратились против него, бросили его.

— Я говорю, он винит нас, весь мир, всё, кроме самого себя. У него хронически больное тщеславие, вселенская злоба, зависть космических масштабов. Он всегда вел себя так, словно его злостно обманули, недодали, украли что-то.

— Надо полагать, он чувствует себя виноватым.

— Это не вина, а стыд — потеря лица. Наверняка он больше переживает из-за того, что у него отобрали права, чем из-за того, что чуть не убил свою жену. Все злое, плохое в себе он немедленно приписывает своим врагам, окружающим. Он уже потерял всякую связь с реальностью.

— Он не уверен в себе.

— Надо полагать, Гитлер тоже был не уверен в себе!

— Ты безумно преувеличиваешь. Все говорят, Джордж буен и опасен, но мы же не знаем обстоятельств, это все с чужих слов. Я думаю, его не любят, потому что он необычный человек, а это пугает. Люди его боятся, потому что он невежлив!

— Он, конечно, не утруждает себя тонкостями этикета, но это лишь симптом. Джордж всех ненавидит. Глядя на него, начинаешь понимать, что за люди террористы.

— Неужели тебе его не жалко? Ты думаешь, он хоть на день, хоть на миг может забыть Руфуса?

— Потеря сына — потеря лица.

— Как ты можешь…

— Наверняка он сам спихнул его с лестницы в приступе гнева, а потом убедил себя, что это Стелла во всем виновата.

— Брайан, не говори так. Другие говорят, я знаю, но ты-то, пожалуйста…

— Ну прости меня, ты права, не плачь, ради бога, чего ты плачешь?

У Габриель вечно были глаза на мокром месте. Вот и сейчас она чуть не разрыдалась. Ее счастье невероятно омрачали все эти страхи, воображаемые потери, страшные, безумные картины. Если бы Руфус остался в живых, он был бы ровесником Адаму. У нее появилась фантазия, что Джордж убьет Зеда. Потом — что он убьет Адама.

Брайан не знал, о чем она думает (конечно же, она не делилась с ним такими безумными фантазиями), но примерно представлял. Он погладил ее по руке, мокрой от слез.

— Ну ладно, ладно. Дело не в Руфусе, ты же знаешь. Джордж и в детстве был чудовищем.

— Ты тоже, я знаю.

— Он с таким удовольствием топил котят.

— Не рассказывай!

— Ну, их все равно надо было утопить. Нечего об этом плакать.

— Я все-таки думаю, что Розанов может ему помочь, — сказала Габриель, осушив слезы, — Ты ведь на самом деле не думаешь то, что ты про него сказал отцу Бернарду?