— Он, возможно, и придет, но убить тебя ему не удастся.

— Откуда такая уверенность?

Тим поднял пакет с последним шоколадно-фисташковым пирожным. Они унесли их из кофейни и почти все съели.

— Хочешь?

— Я серьезно, Тим.

Он смотрел на волны, она его не торопила, и наконец он заговорил:

— Больше семи лет я знал, что все вернется и мне снова придется иметь с этим дело.

— С чем?

— Звучит возвышенно, но можно считать, что это судьба.

— У нас всех есть судьба.

— Это больше похоже на... что-то в крови.

— И что у тебя в крови? — спросила Линда.

— Гордиться тут мне нечем. Я не прикладывал никаких усилий. Это врожденное.

Она ждала.

— Я испугался, когда понял, что во мне есть, — продолжил он. — До сих пор боюсь. Да ещё люди на это так реагируют. Раздражает, знаешь ли.

По небу с громкими криками пролетели чайки. Одна вдруг спланировала вниз, исчезла.

— Я говорил себе: каменщик — хорошая и честная профессия, быть каменщиком для меня лучше всего, и я в это верю.

Чайка появилась, то ли из-под воды, то ли из впадины между двух волн, и улетела с пойманной рыбой.

— Но рано или поздно та твоя часть, которую ты пытаешься придавить, проявляет себя, ты больше не можешь удержать ее. Она — в крови, а кровь, полагаю, всегда возьмет свое.

На берегу, куда долетали брызги, но не волны, двое мужчин и женщина искали между камнями крабов и клали их в ярко-желтые пластиковые корзины.

— И потом, иногда происходящее вокруг заставляет тебя быть тем, кто ты есть.

Зазвонил одноразовый мобильник.

— Не отвечай, — попросила она. — Договори.

— Это Пит, — ответил он и не ошибся.

— Купил себе одноразовый мобильник, — сообщил Пит. — Есть чем и на чём записать?

— Карандаш и бумага? — переспросил Тим, Линда достала из сумочки все необходимое, и он добавил: — Говори.

Продиктовав номер и повторив, Пит спросил:

— Вы уже виделись с Лайли Вен-чинь?

— Да. И кое-что узнали.

— Я должен это услышать. Но не по телефону.

— Чтобы удержать тебя от этой истории, придется сломать тебе ноги, так?

— Не поможет. В школе я занимался акробатикой. Могу ходить на руках.

— Где встретимся?

Пит спросил, где они.

— Я к вам подъеду. В течение получаса.

— Мы будем за столом для пикника.

Тим убрал одноразовый мобильник в карман и зашагал по тропинке над морем.

— Эй, большая голова, ты должен мне кое-что рассказать.

— Да, знаю, но со словами проблема.

— Я разрушила свою стену.

— И я знаю, каких усилий это стоило. Но в моей стене куда больше арматуры. Давай ещё пройдемся, а я немного подумаю.

Она шла рядом.

— Я не хочу, чтобы твое мнение обо мне изменилось.

Она шла и молчала. Солнце миновало зенит, тени деревьев начали увеличиваться, она шла рядом.

— У вас такой славный мальчик, — сказал Крайт.

Мэри не ответила. Губы вдруг стали не такими

полными, как раньше. Должно быть, она их сжала.

— Я уверен, что вы гордитесь и Захари, но я говорю про Тима.

Люди, которых очаровывала улыбка Крайта и его манеры, если уж он старался обаять их, редко встречались с ним взглядом, словно подсознательно понимали, что он совсем не такой, каким они его видят, вот и избегали его глаз, чтобы и дальше обманываться.

А если кто-то смотрел ему в глаза, то очень быстро отводил свои.

У Мэри был пронзающий взгляд офтальмолога. И всякий раз, моргая, она, казалось, переворачивала очередную страницу разума Крайта.

— Дорогая, только потому, что я безболезненно обездвижил вас, не означает, что я не могу причинить вам боль, если возникнет такая необходимость.

Ответа не последовало.

— Станете упрямиться, я все равно добьюсь вашего содействия, но вам это будет стоить больших мучений.

Она продолжала считывать информацию с его глаз.

— Только дураки не боятся. И дураки умирают, — продолжил он.

— Я боюсь, — признала она.

— Хорошо. Рад это слышать.

— Но во мне не только страх.