Она смущенно провела руками по своей простенькой курточке, в который раз тоскливо сознавая свою некрасивость, несуразно длинный рост... понимая, что совершенно не знает, куда девать руки. Они ей непрерывно мешали. Разве такой нескладной дылдой может кто-нибудь увлечься всерьез?..

Со старших классов Маня страдала от ужасных красных прыщей, часто гноящихся и оставляющих на лице непроходящие рубцы, следы и отметины. Инна Иванна отвела как-то дочку в косметический кабинет, где ласковая женщина с мягкими ватными руками сделала чистку, убрав с Машиного лица большую часть безобразия. На чистки приходилось ходить раз в месяц, зато щеки и лоб перестали так угнетать и досаждать Мане. Хотя сейчас ей не мешало бы снова попудрить явно блестевший нос. Хорошо, что в темноте он не бросается в глаза. Но гению, видимо, этот блеск не мешал. Или он, все-таки находясь где-то далеко от мокрой улицы, просто не замечал Маниных недостатков и уродств.

А их было немало. Например, Машка родилась лопоухой. Сначала она этого не замечала, потом - старалась не обращать внимания, удачно скрывая свои лопухи волосами, но однажды попробовала заложить волосы за уши, ужаснулась и впала в истерику.

– А ты не зачесывай волосы за уши, - вполне логично заметила мать.
– Подумаешь, проблема!

Но для Мани это действительно стало проблемой.

– Ну, в кого я такая безобразная?!
– оплакивала себя Маша.
– У вас ни у кого нет таких отвратительных ушей!

Раздраженные родители и бабушка долго от нее отмахивались, но, наконец, Инна Иванна не выдержала ее слез, сдалась и отвела дочку в Институт красоты.

Операция прошла неудачно, швы нагноились и болели. Отец ругался, мать и бабушка нервничали.

– У меня болят швы...
– жаловалась Маша врачу, делавшему операцию.

Доктор реагировал флегматично.

– Не должны...

– Но они не знают, что не должны!
– сердилась Маня.

– Сама хотела - сама и терпи!
– говорила мать.
– А зачем ты хочешь быть красивой? Неужели ты думаешь, что красота очень много значит в жизни? Поверь мне, это совсем не так. Просто очередная юношеская глупость и возрастное заблуждение.

Маша терялась, не знала, что отвечать, но от своего стремления упрямо не отказывалась: ей нравилось заблуждаться.

Терпеть и мучиться после операции пришлось долго, зато каким выстраданным, а потому особенно огромным, невероятным счастьем стали для Маши плотно прижавшиеся к голове маленькие уши!

Теперь она с огромным удовольствием продемонстрировала их гению, энергично тряхнув волосами, но ее неземной спутник опять ничего не заметил.

Он чересчур своеобразно ее провожал: почти всю дорогу молчал, изредка вдруг бросая странные вопросы о стихах Гумилева и Лорки. Маша их знала плохо, ее постоянное, но беспорядочное, бесконтрольное и довольно бессмысленное чтение ограничивалось излишне популярными и ничего не значащими именами.

Она вконец застеснялась, притихла и очень расстроилась: оказывается, она почти малограмотная, совсем темная девка. А еще учится в университете...

Около ее подъезда гений записал Манин телефон и церемонно попрощался. Сыроватые потемневшие пряди, ласкающие лоб, удачно скрыли от Маши выражение светлых неземных очей поэта.

Домой Маня вернулась обеспокоенная, с тревожно-широкими растерянными глазами и сразу легла спать. Бабушка особого внимания на ее настроение не обратила. Она старалась только вкусно накормить Масю и выговаривала, если внучка возвращалась домой слишком поздно.

Саша позвонил через день, предложив поход в горы, называющиеся то Ленинскими, то Воробьевыми.

И было мгновенное лето, с пляжами на Клязьме, пароходиками Москвы-реки, поцелуями в подъездах и электричках. Маше верилось, что она влюбилась. Но оставаться с гением наедине оказалось очень нелегко. Он слишком мало разговаривал - молчал, пристально смотрел, точнее, рассматривал, и курил. А уж если затевал диалог, то обязательно проблемный: либо смысл жизни, либо философия Гегеля, либо поэзия Верлена... И диалог быстро превращался в монолог, звучавший в утомительной настороженной тишине.

Маша безмолвно, с досадой и отчаянием комкала край кофточки.

Впрочем, иногда Саша задавал и вопросы в виде допроса с пристрастием. Уж лучше бы он никогда ее ни о чем не спрашивал! И никогда бы ее не поучал. А он очень любил это делать.

– Смотреть нужно Феллини, Куросаву, Бергмана... Понимаешь, да? Ты до сих пор не видела "Земляничную поляну". А твой любимый актер - Вячеслав Тихонов. Стыдно! И ты совсем недавно коллекционировала фотопортреты киноартистов.

– Почему стыдно?
– робко пыталась протестовать смущенная Маня.
– Он очень хорошо играет! Его многие любят. И фотографии коллекционируют. Ну и что в этом вредного? Просто память. А смотреть Феллини мне негде: его нигде не показывают. И потом я недавно видела "Профессия: репортер" Антониони... Вот!

– Это большая заслуга, мышонок! И прогресс налицо. Видела, но не поняла, - с грустной иронией констатировал Саша.
– В Доме кино ретроспектива фильмов Тарковского, нужно туда прорваться... Ну, ясно!.. Ты бы встала завтра с утра в очередь, тебе все равно нечего делать. А я подбегу к тебе позже из Иностранки.

Саша требовал знаний и постоянного напряжения мысли, а Маня не была к этому готова. Она искала необыкновенного, но по молодости и неопытности еще совершенно не представляла, как мало радостей приносит окружающим любая необычность и нестандартность. Ее стало раздражать и мучить и странное молчание гения, и его вечные назидания. Маша от него уставала.