Маня попыталась оттолкнуть обиду и сосредоточиться на идейной стороне вопроса.

– Другой?
– повторила она.
– Идеалы со временем меняются... Ты можешь позвонить мне когда угодно. Хоть через десять лет.

Он не позвонил никогда. При чем тут любовь?

Но случилось совсем неожиданное. Весной, в день ее рождения, пришел незнакомый мальчик с розами.

– Там, на углу, такой высокий блондин с длинными волосами. Он меня попросил передать и дал адрес, - объяснил мальчик.

Это был Саша.

А через полтора месяца, после Пасхи, он неожиданно позвонил.

– Знаешь, поехал на крестный ход в Сергиев Посад, - сказал он, не здороваясь.
– Народу собралось - уйма. Ну, ясно... В давке мне сломали руку... Не суть. Теперь хожу в гипсе...

И повесил трубку.

Понимаешь ли, знаешь ли, помнишь ли...

После заключительного разговора с Вовкой Маша потрясла родителей и бабушку резким и категорическим заявлением о своем желании пойти работать. Потому что ей нужны деньги, свои "бабки" на тряпки - она слишком плохо одета и не желает больше ходить в обносках. А родители одевать ее не собираются. Они все время оправдываются тем, что на Машу с ее ненормальным ростом довольно трудно достать готовые вещи, а шить в ателье - им не по карману.

С Инной Иванной случилась истерика.

– Мне только этого не хватало! Это просто ужас! Ты с ума сошла!
– закричала она.

– Чтобы с него сойти, его неплохо сначала заиметь, - буркнул отец.

Бабушка надолго насупилась и надулась. Отец внимательно осмотрел трех своих женщин и беззаботно махнул рукой.

– Инна, не пыхти! Ты у нас вечно начальник паники. Ну и пусть она идет работать и учится на вечернем! Что здесь такого? Все равно из нее толка не будет! Пирог без начинки. Буквы от слова не отличает.

И устроил дочку в редакцию крупной газеты.

Папа, почему ты меня так не любишь?!.

Замкнутая, настороженная, неестественно напряженная, Маня явилась на работу. Накануне звонила Элечка, долго разговаривала с подругой и учила, как себя вести.

Добрый эльфик уже второй год трудился маникюршей и учился в заочном Педагогическом, поскольку мать-одиночка, работавшая уборщицей, содержать взрослую дочку не могла.

– Улыбайся, не высказывай своего мнения и старайся ни с кем не ссориться, - поучала Эля.
– Так лучше всего. Твое место за шкафом! Сделай вид, что ты всех любишь и всех уважаешь. Не дует - и ладно!

Маша последовала Элечкиному совету. Гнала информашки, вечерами ходила на лекции, в конфликты не вступала. Безразлично посматривала по сторонам карими, тоскливыми, жалкими глазами. Ждала любви и участия. Об этом Элечка ничего не говорила.

Единственный Машкин ухажер в редакции, фельетонист Бройберг, быстро отвалился от нее, встретив абсолютно искреннее нежелание и неумение трепаться, флиртовать, кокетничать и прочее-прочее... Она больше всего на свете боялась разговоров, которые в редакции велись запросто, направо и налево. Болтовня о том о сем. Напоминало своеобразное перебрасывание мячиком. Два раза не поймала - выбываешь из игры.

Маша краснела, бледнела, напряженно теребила пальцы, никаких мячиков не ловила, да и поймать была не в состоянии.

– Красиво звучишь!
– заметил ей в первый же день ее появления в редакции Леня Бройберг и с удовольствием, словно испытывая на вкус каждую букву, произнес: - Мария Яблонская!

Маша по обыкновению смутилась и ничего не ответила.

Вокруг нее клубилась какая-то неведомая ей, наверное, интересная, но в то же самое время не подпускающая к себе и даже отталкивающая жизнь. Шел постоянный обмен взглядами, прикосновениями, намеками... И поцелуями в коридорах. Велись довольно откровенные разговоры о любовниках, встречах, изменах. Вступить в эту жизнь можно было только на ее основах и правилах. Как в чужой монастырь. Но новые правила совсем не нравились Мане своей удивительной легкостью и доступностью. Хотя это не мешало ей тосковать от собственного неизменного одиночества и постоянно обижаться на коллег, никак не принимающих ее в свою компанию. Ей одновременно и очень хотелось туда попасть, и было неприятно и страшно стремиться в неизвестное общество. Она снова боялась, боялась людей, их насмешек, возможных обид... Стыдилась себя, своих неловкости, глупости, неумения двигаться, говорить, улыбаться...

– Ты очень обидчивая девочка, - часто, еще совсем недавно, повторял Вовка.

Бройберг постоянно норовил цапнуть Машу за руку или плечо и чмокнуть в щеку. Он был всегда веселый, общительный, полненький человечек, похожий на Карлсона, немного криво улыбающийся. Его знали все и всюду.

– Я ведь жучок!
– с искренней гордостью говорил о себе Бройберг.
– Ох, какой я жучок!

И удовлетворенно смеялся.

Иногда Маня ловила себя на нехорошем и неприличном желании ткнуть пальцем в круглый Ленин животик, точно прямо в пупок, и засмеяться. Откуда у нее такие разнузданные мысли?..

Когда-то Саша спросил Маню:

– А ты знаешь, почему выбрала журналистику? Мышонок, тебе разве нравится продаваться? И всю жизнь плясать под чужую дудку? Желание похвальное! Да и наглости нужно иметь приличный запас, чтобы спокойно лезть к людям в душу. Понимаешь, да? У тебя столько нет. Ну, ясно...

И посмотрел чересчур внимательным, выразительным, каким-то презрительно-надменным взором.

Знаешь ли, понимаешь ли, помнишь ли...

Маня растерялась. Она никогда не задумывалась о сути своей профессии, которую выбрала достаточно случайно и произвольно, под влиянием родителей, совершенно необдуманно и легкомысленно. Теперь ей приходилось день за днем постигать смысл сказанного тогда Сашей.