Когда Тирен был здесь во вторник вечером, он толком и не осмотрел гараж. Тогда было темно, много народа, да и предлога как-то не было. Поэтому, когда он теперь подходил к низкому широкому строению, почти полностью скрытому кустами и деревьями — свободными оставались лишь ворота,— неприятное чувство, возникшее у него по мере приближения к месту преступления, смешивалось с жгучим любопытством. Гараж был расположен слева от дома в нескольких метрах от высокой, почти в рост человека, живой изгороди.

Он вставил в замок ключ и повернул. Дверь мягко отъехала вправо; вероятно, здесь было применено какое-то новое автоматическое устройство — раньше он такого не встречал. Машина стояла в нескольких метрах от входа. Между ней и стеной оставалось достаточно места, чтобы можно было открыть дверцу, не рискуя стукнуть ее о стену. Все остальное пространство гаража использовалось, по-видимому, в качестве кладовой. Тут была сложена садовая мебель, гамак, стояли два высоких шкафа, несколько больших — от пола до потолка — древесностружечных плит. Включив свет, Тирен шагнул внутрь. Справа, в глубине, он заметил узкую дверцу, которая вела, вероятно, прямо в сад.

Открыв багажник, он попытался представить себе, как бы реагировал он сам, если бы увидел там бездыханного человека с ножом в шее. Неприятное чувство, охватившее его при этой мысли, было настолько сильным, что он даже не сразу смог заставить себя прикоснуться к стоявшему в багажнике ящику с инструментами, однако в конце концов открыл его и достал разводной ключ. Несчастная женщина, подумалось ему. Независимо от того, какие чувства питала она к мужу, шок, который она должна была испытать от своей ужасной находки, был, по-видимому, оглушающим. Действительно, реакция могла быть самой неожиданной. Сейчас он окончательно убедился в этом. Гася свет, он увидел рядом с выключателем красную кнопку с надписью «Заперто». Сообразив, что это автоматический замок, он нажал на нее и увидел, что двери начали мягко закрываться.

Эльза ждала его на кухне; действительно, как он и обещал, подкрутить головку крана и остановить течь оказалось минутным делом.

— Спасибо,— поблагодарила она.— Все же на пару кубометров меньше в счете на следующий месяц. Когда буду платить, непременно вспомню тебя.

Выезжая из ворот, он бросил взгляд на часы и отметил, что дома он будет в обычное время; таким образом, никому не придется ломать свои привычки.

Улоф обогнул квартал и, сворачивая в переулок, оглянулся и настороженно осмотрел улицу. Все было спокойно. Не было видно ни души; свет редких фонарей, развешанных у фасадов домов по обе стороны улицы, отражался в стеклах припаркованных у края тротуара машин. Большинство окон уже погасло. Ставни на многих были закрыты, и косые тени фонарей причудливо переплетались на черных их прямоугольниках. Те же, в которых свет все еще горел, походили на желтовато-белые зеркала, в которых отражались стоящие напротив здания. В переулке было темно и довольно прохладно, однако во дворе, где подогретые за день солнцем булыжники все еще излучали тепло, царила духота. Осмотревшись, он прошел к своему подъезду. Тяжелые ворота в арке, соединяющей двор с улицей, были заперты и высились подобно огромной черной стене — своего рода надежная защита, скрывающая двор от гораздо более оживленной главной улицы квартала. Оттуда доносился шум транспорта, смех прохожих, тарахтение мотоциклов, сирены «скорой помощи». Достав из заднего кармана ключи, он открыл дверь подъезда. Он собрался было постучаться к консьержке, однако в этот самый момент окошечко само распахнулось ему навстречу, как будто она знала, что в подъезд вошел именно он. В каморке за ее спиной горел яркий свет, и появившееся в окошечке круглое лицо отбрасывало большую тень на противоположную стену.

— Путь свободен,— тихо сказала она.— Они уже несколько часов как ушли и с тех пор не показывались. Теперь можете спокойно подняться и взять все, что вам нужно.— Она немного помолчала.— Ночевать вы, наверное, не будете?

— Я не могу оставаться здесь,— также тихо ответил •н.— Ужасно неприятно, что из-за меня взяли приятеля.

— Но куда же вы пойдете? — Голос ее звучал встревоженно и озабоченно.— Может, к какой-нибудь девушке? Это было бы безопаснее всего.

Он улыбнулся:

— К какой? Ничего, не беспокойтесь. На улице теперь хорошо, тепло. Я смогу переночевать где угодно, а как только для меня все уладят, сразу же уеду отсюда.

Чувствовалось, что в ней проснулось любопытство:

— И кто же это за вас все уладит?

— Посольство,— ответил он.— Я уже звонил туда — все устроилось: в бумагах нет ничего порочащего меня. Ну ладно, я побежал.

— А я пока пригляжу за подъездом,— пообещала она.— Надеюсь, вы дадите пожать вам руку на прощанье.

Он рассмеялся, ощутив прилив теплого благодарного чувства и рассчитывая, что она это заметит. Потом ловко мягкими, беззвучными прыжками, почти не касаясь ступеней, поспешил наверх. Ему даже не пришлось зажигать свет на лестнице — пролеты ярко освещала светившая в окна луна. На четвертом этаже справляли, по-видимому, какой-то праздник: из-за двери доносился рев музыки вперемежку со смехом и криками гостей, которых, казалось, нисколько не заботило, что время уже идет к полуночи, а завтрашний день у большинства жильцов — рабочий. «Только не у меня»,— подумал он. Он не хотел рисковать, снова идя трудиться на прежнее место, а деньги, заработанные сегодня, по его расчетам, вполне можно было растянуть до тех пор, пока все уладится. Ведь в конце концов все должно было уладиться.

Поднявшись на самый верхний этаж, площадка которого освещалась горящими под крышей фонарями, Улоф неслышным кошачьим шагом прокрался по коридору к своей двери и полез было в карман за ключами, как вдруг заметил, что она слегка приоткрыта. Он замер, чувствуя яростные удары сердца. Некоторое время он неподвижно стоял, вслушиваясь, однако, кроме доносившегося снизу шума и музыки и легкого потрескивания нагретой за день и теперь остывающей крыши, ничего не было слышно. Наконец, решившись, он вошел и включил свет. Все в порядке. Он облегченно вздохнул. Кровать Жан-Поля так и стояла неубранной; все в комнате говорило о том, что здесь был обыск. Жан-Поля скорее всего, так и не отпустили. Вероятно, каким-то образом узнали, что он прячет Улофа у себя. Но тогда совершенно непонятно, при чем здесь портфель? Жан-Поль вроде бы говорил, что его дала ему мать. Может, правда, а может, и нет.