— Я — Юля.

Ее лицо меркло, как лампочка, от которой отключили ток. Завяло на глазах, и Михаилу Авдеевичу даже стало жалко ее. Он посмотрел на гостью пристальней. Была она, конечно, видом подешевле Тани, но моложе и — есть поглядеть на что. Чернявая, как цыганка, и глаза добрые, и следит за собой, не отнять.

В минувшие недели он не раз спрашивал себя, отчего это Таня с Костей забыли их, не ходят в дом на Сиреневой, как раньше, а вот и разгадка! Он-то считал, не совпадают у Тани с Костей свободные часы, это случается у рабочих людей, и не может Таня наполнить старый дом своим смеющимся голосом, словно бы не говорящим, а поющим со звучной силой. Он любил этот голос. И вспомнилось, как Костя смотрел на жену, ликующий, и в каждом его взгляде была любовь. А тут вон оно что!

Не совпадали свободные часы, а вот уже в кресле сидела и красавица, ночами наливавшая Косте по стаканчику в своем вокзальном буфете...

О чем говорить с ней дальше? Он потрогал усы. А она вдруг вся посветлела, как будто снова включили ток.

— Я Костю не видела давно, испугалась, а вдруг заболел? Ведь со всяким может быть!

— Это я.

— Грех радоваться, а я радуюсь, что не он. Простите. — Она подобрала ноги. — Страшно было ничего не знать. А теперь я ляпаю, наверно, совсем не то, что нужно. То ли от радости, то ли от страха.

— Ничего не знать — самое страшное, — подтвердил Михаил Авдеевич. — Потому и благодарю тебя, что пришла.

Уйти бы поскорей, подумалось Юле, все сказано, что нужно и можно. И старик болен, Костя не обманул.

— Он жениться на тебе обещал, Коська? Ты его к себе домой водила?

Юля коротко и быстро тряхнула головой: да.

— Семью оставить задумал?

Она еще раз тряхнула головой.

— И ты согласилась?

— Да.

— Легко поддакиваешь, Юлия... не знаю, как по батюшке.

— Нелегко. Но кажется — легко, потому что не это главное.

— А что? Ну, скажи. Чего молчишь?

— И скажу. Все доляпаю, как баба.

— Какая же ты баба? Ведь училась?

— Еще бы! — улыбнувшись, она провела рукой по угольным ресницам. — Обучили! А характер остался необразованный, бабий.

— Плохо тебе, Юля? — догадался он, опять испытывая к ней участие. — Ну, давай... говори что хочешь... о себе.

— Я не о себе.

— А о ком?

— О Косте.

— О Косте?

— Мне плохо, вам плохо, а ему хуже всех.

— Ему?

— А как же! Вы меня сами на правду-матушку потянули, Михаил Авдеевич. Так слушайте. Бывает, что у человека жизнь в семье ну никак! Разладилась. Но он терпит. Он свою работу любит и хотя бы там от всего спасается. Или — наоборот. Худо на работе, бежит в семью, опять есть где спастись. А если и там и там?

— Как?

— Если все не по сердцу? И домой не тянет. И работа хуже каторги.

— Ты что болтаешь? Какая каторга? С ума сошла? — Михаил Авдеевич и не заметил, как привстал на локтях, а Юля продолжала:

— Простая. Осужденному хоть срок свой дали, когда-никогда, а выпустят! А...

— Не плети!

— Он художником хотел стать? Для вас это не секрет. И талант у него для этого есть, вы знали! Не забыли?

— Замолчи, пока живая!

Однако доброта исчезла из ее глаз, они стали совсем цыганскими.

— Я живая. И вы еще... Мы живем, а он уже похоронил себя. И вам он ничего не может сказать, потому что... любит вас!

— Замолчи!

— Вы его похоронили заживо, вы один и откопать можете.

— У него дед был металлургом, и я — металлург, и он... Все начала начал... — старик закашлялся, а Юля договорила, вставая:

— А может, для того вы все начала и держали в руках, чтобы сын стал художником? Вот какие у меня бабьи мысли...

Руки не выдержали, Михаил Авдеевич опять упал на спину и стал ждать, когда Лена войдет и освободит его от этой вздорной бабенки, но Лена почему-то не входила, а она продолжала мирно и печально:

— Я не просто баба, я еще и глупая, — и даже улыбнулась. — Больше я, конечно, не увижу вас. Простите меня, дай вам бог здоровья, а я... Сама себе яму вырыла. Лишь бы Костя...

Собрав все силы, Михаил Авдеевич снова приподнялся и прохрипел:

— Во-он!

И наконец распахнулась дверь. Но в комнату вбежала не жена, а Зина, визжа:

— Уходите! Немедленно! — Она зацепилась за порог и чуть не упала. — Папа! Кто это такая? Кто вы такая?

А когда Юля засуетилась, попятилась и вышла, Зина снова позвала:

— Папа! — и повторила, едва он медленно открыл глаза: — Кто это?

— Художница... — Радуясь, что Зина вовремя пришла и что раньше сил не хватило встать и вытолкать эту самую гостью, он вернул себе хоть крохотную способность пошутить. Она и правда ведь художница в своем роде. — Ты смотри, Зина, матери ни слова, чем тут у нас закончилось...