Закусив палец, Костя сидел на ящике из тонких досок, подставленном им под банку с водой. Ящик наклонился, поехал вбок, и, выдернув палец изо рта, Костя вскочил. И сдержанно усмехнулся:

— Всю жизнь не понимали, а в один присест научить?

— А что я — олух царя небесного?

— Ну, вот вы принесли приемник...

— Это Любка прислала. Не разбился, дошел в обыкновенной посылке. Крепко делают приемники!

— Снаружи его любой оценит. А нутро... нутро разобрать нельзя, наверно, без долгой подготовки. Хотя их, приемников, десять тысяч или больше наштамповали одинаковых, как близнецы. А картины, дядя Афон, все разные! Картину понять куда трудней!

— Ну, это ты загнул! Согласен, у приемника есть нутро, а картина — она вся снаружи. Не чуди! Бери лопату, давай копать.

— Вместе?

— Так ведь веселей. Ваш вскопаем, за мой возьмемся.

Однако простодушное приглашение дяди Афона не очень привлекало. Мало того, что жаль было нарушенного одиночества и хотелось снова остаться одному, в иную минуту дядя Афон и раздражал, и сердил. Сейчас пришла эта минута. Он любил его, неотлучно жившего в памяти о детстве, был признателен за многое, ну хотя бы за вчерашнюю помощь отцу, а вот...

Афон сходил к себе и на звенящем точиле обновил обе лопаты. Копалось легко и споро, непросохшая земля была податливой, и руки, соскучившиеся по ней, не уставали, а все возилось в душе что-то недоброе по отношению к Афону... «Желчь из тебя не вышла, — упрекнул бы отец. — Прикуси покрепче язык!»

Шага два осталось до намеченной на сегодня границы, когда Костя спросил:

— Дядя Афон! Не повредила вам вчерашняя таблетка?

Отец, бывало, капризничал, не пил таблетки, совал под подушку, и вчера, перед уходом с Сиреневой, Костя услышал, как Афон сказал матери: «Ты и мне таблетки давай, Лена. Мы вместе с Мишей пить будем. Не увернется!» И что-то тут ему померещилось вдруг показным, чего настоящая дружба не терпит, вот он и спросил, а дядя Афон ответил:

— Я таблетки люблю.

— Так они для больных, а вы здоровый, на радость всем.

— Тем более. Уж если больному — без вреда, так здоровому и подавно! Чего ты боишься?

— За вас.

Дядя Афон задержал лопату, поставив ногу в грязном ботинке на лезвие, высморкался в два пальца и сказал, вытирая руку о штаны:

— Я ради него землю ел бы, только бы он поправился и забыл про хвори. С камнями грыз! А тут — беленькая, чистая, из пакетика. Чего там! Таблеточка! — Афон засмеялся, справился, который час, и, с размаху воткнув лопату в рыхлую землю, всплеснул руками: — Открыли!

— Чего?

— Чего, чего... Двери в рай! У тебя есть трешник?

— Нет, — сказал Костя.

— Как — нет? Я сам стерпел бы, да другу обещал. Партнеру.

— Какому?

— Какому, какому... Доминошному. Ну, найди трешник, я ему куплю.

— Чего? — Костя увидел поджатые губы дяди Афона и понял, что перехватил, пошлет его сейчас собеседник, но дядя Афон был терпелив.

— Сосисок! Шел сюда, видел, в «Молоке» разгружали.

— Выдумываете вы все, дядя Афон! Выпить хочется!

— Ну, ты просто читаешь мои мысли!

— А вам нельзя. А то — таблетки пропишут!

Дядя Афон усмехнулся довольно громко, подошел к транзистору, сразу включил какую-то музыку, словно приемник был набит ею, и пожаловался:

— Надоел ты мне, Костя! Ворчишь, как старик, а ведь молодой — нога там, нога здесь, будьте здоровы! — Он опять бессильно присел на ведро и воскликнул: — Меня старуха скрутила, пенсию сама со сберкнижки получает — хожу пустой! Трешника даже нет, потому что нет свободы. А у тебя — все! И свобода, и деньги. Так почему ж при своей благоустроенности ты, как говорится, временно размяк?

— Денег нет. Правда нет, дядя Афон. Надо до зарплаты дожить.

— Это коряво, — сказал дядя Афон словами отца.

— Куда уж корявей! — подтвердил Костя. — Да я у мамы сейчас возьму до получки!

— Верно. У мамы всегда есть, даже когда нету!

— А если и впрямь не будет? — подстраховался Костя.

Дядя Афон поднялся, видимо чтобы заглянуть на соседние участки, не явился ли кто туда из вероятных компаньонов, но вдруг остановился перед этюдником.

— А продай кому-нибудь свою картинку. Докажи, что она ценность! Как она называется?

— Пейзаж.

— Это не название. «Рассвет в садовом товариществе металлургического завода». А? Не купят?

— Она ж вам не понравилась.

— Во-первых, я такого не говорил. А во-вторых, я и не покупаю, не на что.

— Тогда я вам подарю.

— Я обойдусь. Можно продать кому-нибудь за три рубля?

Костя подошел к этюднику и заездил, закрутил ладонью по еще не высохшим краскам на листе. И крутил, пока и березки, и так и не вспыхнувшая речка не превратились в разноцветное пятно. Костя клялся себе, что больше не раскроет этюдника.