Нет, если повспоминать, было за что вручить заводу переходящее знамя Комитета Обороны. Молодой, черноусый, он принимал в протянутые руки это знамя, а вокруг стояли генералы, одетые в панцири из орденов, как в рыцарские доспехи. Эту фотографию он помнит. И смотреть ее не пойдет — в той, новой витрине, еще скажут, для того и на завод притопал.

Прямо с заводской территории зайдет в заводоуправление, поднимется в профком насчет путевки для Зины и — домой.

Тысячи ног, которые утром бесконечной чередой спешили к заводской проходной, вечерами несли уставших людей в обратную сторону. Над бульваром, над их головами, натягивали кумачовые лозунги. В свежую зелень, как в раму, врезались щиты-плакаты, приветствуя май и весеннюю спартакиаду.

Таня радовалась, что кого-то заботило еще что-то, а сама, свесив сумочку в руке, печально шла и думала — о чем, никто и не догадался бы.

«Господи! — думала она, обращаясь вовсе не к господу, а к самой себе. — Найдется ли в отдаленном будущем хоть один человек, который поймет, как мы хотели счастья и как теряли его?» Отдаленное будущее казалось ей счастливей нынешних дней. Иначе зачем жить? Постепенно она уточнила: «моих нынешних дней» — и перешла с бульвара на тротуар, чтобы свернуть в угловой гастроном. И несчастным требовалась еда, тем более после работы.

А работа в эти дни была напряженной донельзя и раздирающей мозги то слишком рискованными, то половинчатыми мыслями, и те и другие не устраивали и поэтому утомляли.

Две домны выплавляли ферромарганцы, необходимые для сталелитейной промышленности. Но вот беда! При выплавке этих самых ферромарганцев образовывались щелочи, которые казались Тане существами с характером, зловредным конечно. Вместе с доменным газом, уходящим в кауперы нагревать воздух для тех же домен, щелочи проникали туда и разрушали кожухи, верхнюю одежду кауперов. Никакая огнеупорная кладка не удерживала этих зловредных щелочей.

Дошло до того, что сократили процессы. К стыду завода, заработали ниже своих возможностей, чтобы не отключать то один, то другой каупер для полной замены разрушенных кожухов, потому что эта замена — дорогое удовольствие.

Но и при ослабленных нагрузках кожухи все равно исподволь трескались. И огромные убытки скоро снова грозили стать явью.

Министерство прислало толкового инженера Лобачева, имя которого Таня слышала и раньше. На Сиреневой его попросту называли Валерой, он вырос по соседству. Видный был мужчина, высокий, плечистый, резковат в словах, но это ей даже нравилось. Не размазня. Однако вот уже который день не решался оценить ее простое предложение и сдержанно бросал в ответ одно-единственное слово:

— Думаю.

А что тут думать? Проклятые эти щелочи неизбежно выделялись в кауперах при охлаждении газов, едва их температура падала ниже четырехсот градусов. Так? Так. Охлаждение происходило, потому что кожух на каупере окружен обыкновенной атмосферой, по существу стихией со всем ее непостоянством плюс капризами — дождями, снегами. Между тем высокая температура была единственным барьером для этих щелочей. А что, если взять да и отделить кауперы от неуправляемой стихии? Одеть их в дополнительные, так сказать, внешние кожухи, во вторые рубахи, на которые пусть себе и наваливается атмосфера. До внутренних она не доберется!

По всем расчетам, каупер станет жить в тепле, не требуя непредусмотренных ремонтов. Вторые рубахи — тоже не бесплатно, но зато — один раз. А дальше — работа на всю мощность.

Выбивая чеки, касса гастронома пошумливала, как автомобильный стартер. Когда-то Таня хотела водить машину. Они с Костей начали даже откладывать деньги на свой автомобиль, но, как почему-то говорил в таких случаях Мишук, лопнула мечта соленого огурца.

Уже выходя из магазина, Таня хватилась, что не купила сливочного масла. Увидела рокфор, обрадовалась и про масло забыла. Она посмотрела на длинный хвост людей у кассы, которая все старалась и никак не могла завести мотор, и махнула рукой. Можно было бы Мишука послать, но он почти безотлучно живет у дедушки. «Привыкай жить одна, Таня, — подумала она и посмеялась: — Ладно, изжарим яичницу на рокфоре!»

— Татьяна Антоновна!

Это ее. И это Лобачев. Она узнала его по голосу раньше, чем увидела, и он позвал еще раз — громче.

Он стоял у вишневой «Волги» с московским номером, на которой и прикатил сюда, и уже рванулся навстречу Тане:

— Давайте вашу сумку.

— Не дам, — ответила Таня, крепче сжимая ручки и ловя себя на неуместной мысли: хорошо, что у нее сумка модная, нейлоновая, вся расписанная, как радуга. А почему — хорошо-то? Хорошо, и все.

— Мы можем подвезти вас. Вон какая очередь на автобус!

— Нет, я пройдусь.

— Под зеленью? Заманчиво.

Таня вскинула голову:

— Верно, уже зелень кругом! Я давно не гуляла...

— Может быть, разрешите проводить вас? Дело в том, что и я не бродил под зеленью лет сто.

— Ого! Значит, вам, как минимум, сто тридцать пять? А вид цветущий! — попыталась пошутить она.

— Я отпущу машину?

Таня не ответила, и он кинулся к своей «Волге», а Тане захотелось быстрее уйти с многолюдного перекрестка, казалось, все на нее смотрят, выворачивая шеи так, что, по студенческому выражению, позвонки хрустели.