– Сын доктора и его ужасной жены?

– Да, но Свен совсем не такой. Он не разделяет их взглядов.

– Как ты можешь?
– возмутилась Юдит.
– Встречаться с гоем [ 11 ] ? После всего, что мы пережили!

– Что ты имеешь в виду?

– Немцы убили миллионы евреев. Тебе не кажется, что наш долг - позаботиться о том, чтобы наш народ жил дальше?

Это прозвучало как обвинение. Юдит села спиной к стенке палатки, согнув колени и подтянув их к груди.

– Значит, я должна выйти замуж за еврея и родить еврейских детей?

– Да, должна.

– Еврейские дети, арийские дети - какая разница?

– Как можно сохранить память, если будешь как все?

Память. Память о маме. «Она жива до тех пор, пока живы мы с Нелли, - подумала Штеффи.
– А когда у меня будут дети, я покажу им ее фотографии и расскажу о бабушке. Тогда она станет жить в их памяти. Кем бы ни был их папа».

– Я люблю его, - сказала Штеффи.
– Меня не волнует, откуда он. Важно, что он - Свен.

– Значит, по-твоему, неважно, откуда мы родом?

– Неважно.

– Не понимаю, - сказала Юдит.
– Я бы на твоем месте чувствовала себя так, словно топчу все, что родители заложили мне в детстве.

– Ты же знаешь, наша семья не религиозна. Мои родители были бы рады, что у меня есть любимый человек, который любит меня.

– А те, кто погибли?

– Я скорблю о них так же, как и ты. Но я живу своей, а не их жизнью.

– Мы слишком разные, - сказала Юдит.
– Иногда я совсем тебя не понимаю. Но все же...

Она замолчала.

– Что?

– Все же ты мне очень нравишься, Штеффи.

– И ты мне. Хотя ты самый упрямый человек из всех, кого я знаю.

Смех разрядил напряжение. Штеффи и Юдит заснули в своих мешках, тесно прижавшись друг к другу.

Утром снова светило солнце, но палатка намокла под ночным дождем. Девушки встряхнули ее и повесили на дерево сушиться, а сами пока собирали вещи. Слегка подсушив брезент, они скатали палатку и привязали к багажнику Штеффи.

– Как я хочу есть!
– сказала Юдит.
– Я бы даже съела две порции овсянки, хотя терпеть ее не могу.

– Остановимся и перекусим по пути в больницу. Наверняка нам встретится какое-нибудь кафе.

Они скатились с холма и въехали в город. После дождя воздух был свеж и прохладен. Людей на улицах в это раннее воскресное утро было мало.

Они отыскали кафе, где сервируют завтрак.

– У них есть овсянка, - сказала Штеффи.
– Заказать тебе двойную порцию?

– Спасибо, я лучше бутерброд.

Женщина за стойкой с любопытством слушала, как подруги разговаривают между собой по-немецки.

– Вы из Маргретегерде?

Штеффи узнала название. Там была школа, служившая временным госпиталем.

– Нет, мы едем туда.

– Я так и подумала, - сказала женщина.
– Их-то ведь не выпускают в город.

Девушки заказали по чашке кофе и по бутерброду и сели за столик у окна. Женщина исчезла за занавеской, отделявшей зал от кухни. Через некоторое время она вернулась, неся две чашки кофе и четыре огромных бутерброда.

– Простите, - сказала Штеффи.
– Мы заказали только по одному бутерброду.

– Мне показалось, вы голодны, ответила женщина.
– А если нет, отдайте два бутерброда кому-нибудь из этих несчастных в больнице. Я угощаю.

Она не взяла плату за заказ. Штеффи с Юдит съели два бутерброда, а еще два попросили завернуть. Пригодятся на обратном пути.

– Мы очень вам благодарны.

– Не за что. На здоровье.

– Вот видишь, - сказала Штеффи Юдит, садясь на велосипед.
– Есть шведы, которые умеют сочувствовать.

Юдит кивнула.

– Да, добрая женщина.

Женщина из кафе объяснила, как доехать до маргретегердской школы. Школа находилась в центре города неподалеку от парка с живописными клумбами и фонтаном в виде обнаженной женской фигуры.

Это было трехэтажное здание из коричневого кирпича. Длинный фасад, обращенный к парку, выглядел мрачно из-за высоких темных окон. Школьный двор окружала низкая кованая ограда, перед ней - выше человеческого роста забор из колючей проволоки с табличкой:

ЗАКРЫТАЯ ЗОНА.

ВХОД ЗАПРЕЩЕН.