С большим мастерством и уверенностью ведет Караджале свое эпическое повествование. В нем нет ни одной лишней детали, ни одного случайного слова. Сам воздух корчмы насыщен страхом и предчувствием неминуемой трагедии.

И вот наступает пасхальная ночь. Для Лейбы Зибала пробил роковой час. Он не ложится спать, он ждет ночного гостя. И тот приходит и начинает потихоньку пилить ворота, чтобы открыть запирающую их задвижку. Душа притаившегося за воротами корчмаря парализована страхом. Но в последний момент в ней вдруг совершается странный переворот — вместо хаоса в мыслях воцаряется порядок, и Зибал приступает к хитрым и осторожным действиям. Он достает веревку, делает петлю и терпеливо ждет, пока человек, пытающийся снаружи открыть ворота, просунет руку в выпиленное им отверстие. Когда это происходит, Зибал набрасывает петлю на руку бандита, привязывает ее к бревну и ставит под нее зажженную лампу. От загоревшейся руки воспламеняются ворота, потом и вся корчма. А безумный корчмарь спускается в долину навстречу людям, выходящим из церкви с пасхальными свечами в руках, и, показывая им на горящую корчму, говорит, что он тоже зажег пасхальную свечу…

За исключением, быть может, последних фраз, бьющих на театральный эффект, новелла Караджале не имеет себе равных в румынской литературе. Пожалуй, никто из румынских писателей ни до, ни после Караджале не достигал такого объективного отношения к материалу и вместе с тем такой мастерской вещественности рассказа. В своих комедиях и сатирических рассказах Караджале откровенно насмешлив и накаляет действие смехом. В своей первой новелле он сдерживает себя, он остается в стороне, он хочет быть точным и холодным. И язык его больше не кувыркается, не поражает своей пестротой и непринужденностью, он точен и тверд, он как бы отлит из другого сплава. «Пасхальная свеча» читается с трепетом, она вызывает дрожь и захватывает читателя, подобно самому фантастическому рассказу. Первая новелла Караджале раскрыла новые грани его творческих возможностей. Она обнажила остроту его ума, его страсти, его душевное изобилие. Вскоре все это будет подтверждено новыми разнообразными произведениями, которые покажут, сколь широк охват этого «комика», призванного, по мнению некоторых критиков, только смешить скучающую публику.

С 1885 года, когда появилась комедия «Карнавальная карусель», Караджале как будто прекратил писание пьес. Но вот 1 января 1890 года журнал «Конворбирь литераре» публикует новое произведение Караджале. Оно называется «Нэпаста» — «Напасть». И это драма.

Покинув знакомый мир лавочников, мелких чиновников и политиканов из магалы, драматург впервые обращается к людям из народа. И пьеса сразу же приобретает иной смысл и иное звучание. В ней не показаны социальные конфликты, сюжет построен на трагедии ревности и чрезмерности любовного инстинкта. Но так как герои «Напасти» крестьяне, естественным фоном драмы. становится их тяжелая, бесправная жизнь. И, несмотря на «любовный» сюжет, мы словно слышим крики из глуби народной жизни, крики истерзанных, измученных, затравленных людей.

Караджале считал себя человеком городским и твердил, что он не любит деревни. Но он знал крестьянскую жизнь. Сюжет «Напасти», по мнению И. Сукяну, возник во время посещения школьным инспектором Караджале долины реки Тополог. В одной корчме он видел тогда девушку удивительной красоты. В той же корчме сидел мрачный парень и неотрывно смотрел на красавицу.

— Из-за нее еще совершится убийство, — сказал мрачный влюбленный.

В драматическом конфликте «Напасти» участвуют всего три персонажа: Анка, Драгомир, Ион. В сущности, это драма женщины — Анки. Ее первый муж погиб при таинственных обстоятельствах. Анка убеждена, что ее мужа убил корчмарь Драгомир, который был влюблен в нее еще до замужества. Но он устроил так, что подозрение пало на слабоумного, жалкого Иона. Жандармы арестовали Иона и били его, пока он не признался в несовершенном преступлении и был осужден на пожизненную каторгу. После этого Анка согласилась стать женой Драгомира, чтобы выведать правду и отомстить за убитого.

Такова предыстория драмы.

На сцене мы видим корчму, которую содержит Драгомир. Прошло десять лет после убийства первого мужа Анки. Она теперь вполне уверена, что убийца Драгомир, однако у нее по-прежнему нет доказательств. Но вот в корчме появляется Ион, бежавший с каторги. У него окончательно помутился рассудок. Лишь изредка он вспоминает о постигшей его напасти и пытается найти виновного. Он пробует призвать к ответу Драгомира. Потом в припадке тоски накладывает на себя руки. И тут Анка находит, наконец, возможность отомстить: она обвиняет Драгомира в убийстве Иона. И жандармы уводят мнимого убийцу.

Так замыкается круг: напасть за напасть!

Драма Караджале была поставлена 3 февраля 1890 года.

«Она не была освистана», — уверяет И. Сукяну. Но зрители… смеялись. Наблюдения И. Сукяну подтвердила известная деятельница рабочего движения София Надежде, присутствовавшая на премьере. Она писала в социалистическом органе «Контемпоранул»:

«К моему великому удивлению, я увидела, как важные особы, сидящие в театре, смеялись, когда у Иона начались эпилептические конвульсии! Впрочем, это не ново и не удивительно, что все те, кто не знает крестьян, воображают, будто у них нет человеческих страстей и глубоких чувств; не удивительно также, что наши офицеры будут холодно взирать на Иона — ведь они расстреливали и истязали крестьян!»

София Надежде имела в виду подавление крестьянских восстаний, имевшее место всего за год до премьеры «Напасти». Но ведь драма Караджале все же не была социальной драмой и не имела никакого отношения к крестьянским восстаниям.

Что-то в самой глубине всехпьес Караджале было не по нутру его эпохе. Так случилось и с его драмой «Напасть». Прежде всего театральные рецензенты заговорили об аморальности автора, который позволил себе показать на сцене историю одного убийства. Затем стали указывать на то, что герои драмы — не румынские крестьяне: Анка, Драгомир, Ион лишь переодетыв крестьянскую одежду. Театральные критики, как и офицеры-каратели, о которых писала София Надежде, не верили, что у румынских крестьян такая же тонкая душевная организация, как у городских людей. А эти рассуждения в конце концов навели критиков на мысль, что автор заимствовал свой сюжет у какого-нибудь иностранного автора. У кого именно? Назывались самые разные имена, но чаще других упоминался Толстой. Многие были убеждены, что «Напасть» — плагиат по «Власти тьмы».

Странное и произвольное утверждение! Караджале, безусловно, испытал на себе влияние великих русских реалистов, чьи произведения он знал и ценил очень высоко. Но, разумеется, не может быть и речи о каком-нибудь механическом подражании или заимствовании.

Конечно, у Караджале нашлись и защитники. На сцену снова выступил Доброджану Геря. Он пригласил читателей представить себе, что произойдет, если подойти к «Гамлету» с теми методами, которые применяют критики «Напасти». Им придется сказать, что и «Гамлет» аморальная, к тому же еще и алогичная пьеса. Вот, например, сцена, в которой Офелия сходит с ума. Наши критики могут возразить: почему Офелия должна лишиться рассудка — ведь столько девушек в ее положении перенесли бы это спокойно?