Никто, кроме госпожи Караджале, не имел права входить в кабинет. Дети попадали туда лишь тогда, когда он сам их звал. В комнате всегда было полно табачного дыма, потому что окна открывались только в те часы, когда госпожа Караджале приходила сюда убирать. Никто; не имел права заменять ее.

Никому не дано ускользнуть от собственной природы! и Караджале, обосновавшись в Берлине, чтобы зажить наконец, спокойной размеренной жизнью, сразу же стал замышлять новые поездки и путешествия. Первое время он осуществлял их только в воображении, рассматривая географические карты, листая железнодорожные справочники и поражая знакомых великолепным знанием железнодорожных расписаний. У него еще не было оснований покидать Берлин, город ему по-прежнему нравился. Но вскоре он обнаружил, что другой немецкий город — Лейпциг — нравится ему еще больше.

Из Берлина в Лейпциг можно доехать за несколько часов. Немецкие поезда никогда не опаздывают, их расписание составлено удобно и разумно. Для Караджале это дополнительный довод, чтобы стать посетителем Лейпцига. Поездки в Лейпциг — тонизирующее средство против скуки. Вместе с тем они дают потомку идриотов, обладающему склонностью к частым переменам места, иллюзию настоящих путешествий.

В Лейпциге много соблазнов. Здесь и самое лучшее пиво — пильзенское, и самая комфортабельная в Германии гостиница — Саксенхоф.В ресторане этой гостиницы у Караджале вскоре появится даже свой постоянный столик — стамтиш,как говорят немцы.

Лейпциг — старинный, средневековый город. В нем сохранился знаменитый «Подвал Ауэрбаха», где сиживал Гёте. Центр города похож на ярмарку — пеструю, шумную, веселую. Здесь торгуют пряниками и жареными орешками, в толпе снуют шарманщики, на площадях танцуют и поют уличные певцы.

Но главное, что привлекает Караджале в Лейпциге, — это Гевандхау с— дом музыки, знаменитый концертный зал, в котором выступают самые выдающиеся музыканты мира. Симфоническим оркестром здесь регулярно дирижирует Никит, которого многие считают самым крупным дирижером эпохи.

Караджале всегда любил музыку. А Лейпциг — один из самых музыкальных городов Германии. Здесь долго жил Бах, здесь его и похоронили в соборе, где он в течение десятилетий играл на органе. Иоганна Себастьяна Баха меломан Караджале ласково называет «дедушка». По мнению Караджале, прелюдии и фуги Баха — «душевная пища музыканта, его хлеб насущный». Можно ли после этого удивляться, что Караджале полюбил Лейпциг и стал одним из самых усердных посетителей лейпцигских концертов?

Безмерная любовь к музыке дополнялась теперь новым чувством — опьянением свободой. Возможность посещать хорошие концерты быстро превращается в страсть. Ее удовлетворение доказывает Караджале, что °н действительно зажил новой, счастливой жизнью. И он едет в Лейпциг часто, как можно чаще, тем более что он нашел себе и подходящего компаньона — пианиста-любителя, который тоже страстно любит музыку. Человек этот к тому же еще и постоянно живет в Лейпциге, так что он может заблаговременно посылать Караджале в Берлин программу предстоящих концертов, покупать для него билет, заказать номер в любимой гостинице. Немаловажное значение имеет и тот факт, что этот человек — румын. Его зовут Пауль Зарифопол.

Новый друг Караджале моложе его на двадцать три года. Но Пауль Зарифопол доктор филологических наук, умный, благовоспитанный, интересный собеседник, с которым можно говорить и о музыке и о литературе, то есть именно о тех предметах, которые интересуют Караджале больше всего. И наконец, последнее немаловажное обстоятельство — Зарифопол женат на дочери Доброджану Геря. А как известно, друзья наших друзей уже тем самым и наши друзья.

В то время Караджале еще не мог предположить, что Зарифопол будет редактором и комментатором первого собрания караджалевских сочинений. Вряд ли об этом думал и сам Зарифопол. Тем не менее дружба, возникшая в Германии между молодым ученым и известным писателем, имела благотворные последствия для румынского литературоведения.

Караджале и Зарифопол посещают вместе музыкальные вечера в Гевандхаусе.Караджале стремился не пропустить ни одного значительного концерта. Слушая музыку, он забывает все на свете. Особенно когда исполняют его любимые вещи, например Четвертую симфонию Бетховена.

Однажды во время концерта в Гевандхаусеисподнялась Четвертая симфония. В первой части, как раз тогда, когда оркестр переходил на пианиссимо и в зале царила почти религиозная тишина, с того места, где сидел Караджале, послышались странные звуки, похожие Я на хлопки, потом возгласы и возмущенное шиканье. Только после окончания концерта остальные румыны, присутствовавшие в зале, узнали от поэта Черна, сидевшего рядом с Караджале, что там произошло.

«Я чувствовал, что неня Янку не может сдержать своего восхищения, — рассказал Черна. — И в самом деле, он не удержался и вдруг воскликнул: «Это восхитительно!» И даже слегка хлопнул себя ладонью по лицу. По-видимому, он и сам не ожидал, что такое выражение энтузиазма будет иметь последствия, — он забыл, что в зале царит глубокая тишина».

Восхищение Караджале музыкой, как и все его увлечения, проявлялось у него по сравнению с прочими смертными с десятикратной силой. Его кумирами в музыке были Бетховен и Моцарт. О них он мог говорить часами с великолепным знанием дела и пылким красноречием. В этих речах не было и тени обычной иронии — о музыке Караджале говорил, как поэт. Пятьдесят лет спустя И.Д. Геря, сын Доброджану Геря, все еще помнил караджалевские рассуждения о Моцарте:

«Ничто так не изменило бы развитие музыки, как если бы Моцарт жил дольше. Эти великаны — Бетховен, Моцарт — они как огромные утесы в русле реки: они заставляют реку менять свое направление. Если бы даже одного из них никогда не было на свете, вся музыка пошла бы иным путем. В гениальном финале из Дон-Жуана как будто слышно, какие огромные перемены подготовлялись в голове Моцарта. Здесь звучит неслыханный дотоле драматизм, который через Бетховена дошел к Вагнеру. А если бы Моцарт жил дольше, кто знает, как бы развивалась эта драматическая нота? И тогда Вагнер сочинял бы музыку иначе — не знаю как, но иначе». (Караджале не очень-то восхищался Вагнером.)