Привязанность Караджале к родине вскоре побеждает его иллюзию, что он сможет удовлетворить свою тоску по Румынии превращением своей берлинской квартиры в клочок «румынской земли». Твердо решив не возвращаться в Бухарест, он будет тосковать по родному городу. И так как он не эмигрант в подлинном значении слова, он воспользуется любым предлогом, чтобы снова побывать в Румынии. Дальний путь его не пугает. Для такого завзятого любителя путешествий поездка из Берлина в Бухарест и обратно — сущий пустяк.

Никто из биографов Караджале не составил календаря его поездок берлинского периода. Их было очень много. Иногда они были вызваны каким-нибудь делом — переговоры об издании новой книги, болезнь старшего сына Матея, которого отец одно время держал в Берлине и записал в университет, однако, узнав, что тот и не думает посещать лекции, отправил обратно в Бухарест. Но и такой предлог, как необходимость устроить в каком-нибудь литературном журнале первые сочинения того же Матея, Караджале тоже считал достаточным основанием, чтобы еще раз съездить на родину. Когда предлоги начисто отсутствовали, Караджале отправляется в Румынию просто для того, чтобы повидаться с друзьями. И тогда в Бухарест посылаются предупреждения такого рода:

«Дорогуша, с того момента, когда ты получишь эти строчки, не пиши мне больше ни слова: я в пути; лечу, как голодная бабочка, мечтающая упасть на цветок, — цветок из квашеной капусты с фасолью на масле. Прошу тебя проследить, как хороший садовник, чтобы я застал любимый цветок достойным моего голода. Если бы я остался здесь еще дней на десять, то, вероятно, умер бы с голоду, так как мои бедные кишки уже склеились от немецких соусов».

На пути между Берлином и Бухарестом лежит Будапешт. По этой же дороге можно попасть в Трансильванию. Там тоже живут друзья, с каждым годом их становится больше. И Караджале останавливается в Будапеште, выступает перед румынскими студентами, учащимися в венгерской столице. Иногда он посещает и трансильванские города.

Мы знаем много подробностей о том, как проводил время житель берлинских фешенебельных районов Вильмесдорф и Шенеберг, когда он снова попадал в родную обстановку. Он не любил останавливаться в гостиницах. В Плоешти он жил у Доброджану Геря, в Бухаресте чаще всего у Влахуца. Приезд Караджале был праздником для его друзей. В доме Геря сыну-гимназисту разрешалось в такие дни не ходить в школу, чтобы он тоже мог насладиться обществом Караджале. А вот что записал однажды в своем дневнике Александру Влахуца: «Брат Караджале у нас — мы слушаем его рассказы, восторгаемся и не можем думать ни о чем другом».

Караджале на родине — это снова тот неподражаемо веселый, остроумный, ироничный собеседник, каким знают его друзья. Он без конца рассказывает смешные истории, которые в его устах становятся еще смешнее. Комната, в которой он находится, как будто наэлектризована его присутствием. Мими Штефанеску Влахуца рассказывает, 'то, как только он появлялся в их доме, сразу же рассылались гонцы по всему городу, так что вскоре в доме уже было тесно от гостей. И сразу же начинались горячие Дебаты:

«Казалось, что воздух искрится от голосов спорщиков… С бесконечными вариациями тона и нюансов Караджале остроумно изображал сцены, подсмотренные им поезде или в других местах. Слушатели как завороженные следили за его игрой, пораженные его мимическим талантом. А иногда он мастерски насвистывал нам какую-нибудь музыкальную пьесу, фрагмент из бетховенской сонаты, чаще всего из любимой Лунной сонаты. Но бывало и так, что он появлялся, охваченный желанием сразиться с кем-нибудь. Жалкая участь ждала того неосторожного или неподготовленного собеседника, который в такие минуты осмеливался вступить с ним в спор. Как будто человек этот выходил на поединок со сказочным драконом. Караджале играл с ним, как кошка с мышью, давал ему возможность разогнаться, подпускал его совсем близко, подзадоривал, с тем чтобы тот нагромоздил побольше наивностей… Потом начиналась расправа. Разящий поток стрел, острые иронические замечания, гениальные эпитеты обрушивались на голову такого человека и сражали его наповал. Остроты и ум Караджале сверкали, как пышный фейерверк. И присутствующие так забавлялись спектаклем, что забывали о милосердии, которое следовало бы выказать побежденному».

Знакомая картина, знакомый портрет! Перед нами «старый» Караджале в своей лучшей форме. Приезд в Румынию дает разрядку накопившимся силам. В Бухаресте у него старый круг слушателей, способных оценить его «спектакли». Они, как всегда, очарованы его рассказами и его темпераментом. Они радуются, что чудодейственная сила, обитающая не только в творениях, но и в личности самого Караджале, не иссякла. Перед ними все тот же, хорошо знакомый, любимый неня Янку.

И все-таки кое-что изменилось. «Герр доктор», приехавший из Берлина, внешне как будто такой же, каким он был всегда. Но он-то лучше других знает, что не все благополучно в его новой жизни. Караджале наслаждается своей независимостью. Его не терзают больше различные обязательства. У него нет пока долгов, и ему не нужно обивать пороги редакций и театральных комитетов. Но за все на свете приходится платить. В том числе и за свободу и материальную независимость.

Тут выяснилось одно очень важное обстоятельство. Оказалось, что после переезда в Берлин Караджале почти перестал работать. Он, который обычно проводил много часов кряду за письменным столом, ограничивается теперь писанием писем. В Берлине у него много временя и нет обязательств. Но это никак не стимулирует его творчество. Правда, ему нужно отдохнуть и накопить новые силы. Но понемногу он втягивается в беззаботное времяпрепровождение в ущерб литературе. Может быть, он принадлежит к тем художникам, которые творят только по необходимости?

Нет, это не так. Уже весной 1905 года в его письмах все чаще мелькают сообщения о том, что он готовится к серьезной работе. Сначала она откладывается из-за того, что он занят хлопотами о сыне Матее, которого нужно отправить в Бухарест. Но вот сын, наконец, отправлен. И сразу же возникает другое препятствие: Зарифопол предлагает путешествие в Бонн с заездом в музей Бетховена. От такого предложения Караджале не может отказаться. Он едет в Бонн, а после возвращения в Берлин возникает план новой поездки. Во время своих путешествий Караджале ни разу не брался за перо. И работа все откладывается.