Шрифт:
И Устин показал. Он взял в руку пять камешков, левой подбрасывал, а с правой расстреливал их, как Макар Булавин.
– Нам до такого далеко, – сказал Гурин.
– Я тоже так думал, но Макар научил, и стало совсем близко.
Человек все может, ежли есть на то хотение, – усмехнулся Устин, покраснел, будто его уличили в чем-то плохом.
– Как добывать кабанов? Ить они страшнущие? – спросил Федька Козин.
– У нас говорят, что страшнее кошки зверя нет. Так и кабаны. Просто по кабану и медведю надо совсем метко стрелять. Ранишь того аль другого – беда! Но уж не трусь, бей в упор, коль что. Кабанов брать легче с собаками. У нас водятся такие собаки. Вот и вам надо заводить. Но я и мои побратимы не любим охотиться с собаками. Зверь от собак далеко уходит. И так берем, и не меньше.
Так прошел месяц в староверской школе. Хозяева почти ничего не таили от гостей. Не стали только рассказывать, как они ловят живых тигров.
– Это пока не про вас. Тигр – зверь не шуточный, сожрет кого, а мы отвечай. Медведь тоже опасный, но с ним проще. Нашли берлогу, срубите елку, сучья наполовину обрубите и суньте елку-то комлем вперед, а медведь почнет ее толкать назад, сучья растопырятся, а вы уж тут не зевайте. Точнее бейте, – учил Устин.
Уходили охотники окрыленные. Пять человек были на постое у Бережновых, потом у Сониных. Вот и решил Гурин за постой оплатить, за учебу отблагодарить. Гроши собирала вся деревня. Степан Бережнов хмуро посмотрел на тридцатку, усмехнулся:
– Это выходит, что за показ да учебу мы с вас должны деньгу брать? Та-ак?
– Но ить нам сказали, что вы, это самое… – замялся Гурин.
– Это самое – плохие люди. За все дерем деньги, людей из собачьей посуды кормим. Не люди, а звери. Сказ не новый.
– Но ить ваши люди за-ради нас столько время ухлопали?
– Ага, время. Нам не жаль то время, жаль, что здря маялись: как вы думали про нас плохо, так и думать не перестали. Знамо дело, что мы чужих в свою молельню не пускаем. Но ить это наш монастырь, а не ваш. Устин, достань-ка деньги из сундука. Та-ак, вас пятеро, по тридцатке на брата – и уходите отселева, чтобы глаза мои вас не видели. Цыц, грю! Чапайте! Не хотите принять деньгу? Убьем на тропе, и никто не прознает, кто вы и откель. Брысь! Я вас не знал, и вы больше меня не знайте! – рыкнул Степан Бережнов и ушел в дом.
– Эх ты, большак, надо же так опростоволоситься, – зашумели парни на Гурина.
– Да откель мне знать: все говорят, что староверы хапуги, злюки, а вот поди-ка ты, – разводил руками Турин. – Мы ить от чиста сердца, за привет, то да се, а вышло…
– Ладно, не падайте духом, отец не любит подачек, потому и фыркнул. А мы не злы, – успокоил учеников Устин. – Мы как все люди: есть злые, есть добрые. Законы у нас злые. Раньше мы с мирскими не жили, теперь, сказал наставник, жить в мире будем. Скажет воевать, будем воевать.
– Може, ты возьмешь назад деньги-то? А? – плаксиво протянул Гурин.
– А для ча они нам? У нас таких бумажек полсундука. Тятька хочет ими избу обклеить, чтобы было как у господ, что стены бумагой клеют. До встречи. Охотничайте. Пусть и для вас тайга станет кормилицей.
С поникшими головами уходили божьепольцы из Каменки. Не смотрели на окна домов, им казалось, что все смотрят на них, пальцами показывают: мол, приветили, научили, а они за доброту – деньги.
Вышли за околицу. Гурин вдруг остановился, рванул ворот рубахи, достал тридцатку, разорвал на мелкие клочья.
– Чо дуришь? – зашумели на него охотники. – Зачем порвал? Денег, почитай, хватило бы на корову и яловые сапоги.
Выхватил свою тридцатку и Федор Козин, тоже хотел порвать, но ему тут же скрутили руки, отобрали деньги, а Гурин – вот и пойми человека – еще и по шее смазал.
– Еще малек, чтобыть норов свой показывать! Нишкни!
Решили дома не говорить о своем позоре.
Розов, тот уходил со своей ватагой к пермякам-охотникам. Они тоже что могли, все показали, что умели сами, научили. Розов рассказал, что хотели за учебу деньги заплатить, но их прогнали, могли и наклепать. Гурин на это бросил:
– Что с дурака взять, люди к вам от чиста сердца, а вы им мятую тридцатку. Ума нет – считай калека.
6
Посерело небо. Притухли звезды. На полянках загомонили снегири. Рано прилетели. Тонко и призывно засвистели рябчики в ольховнике. В глухом распадке простонал изюбр. Солнце затаилось за сопками. Сейчас вынырнет и обольет мир добрым и ласковым светом. Выкатилось – враз стало шире и уютнее.
Федор Силов и Арсе хлопотали у костра, готовили завтрак. Арсе общипывал рябчика, Федор варил чай.
Ночевали на вершине Сихотэ-Алинского перевала, у одной из стен древнего городища, которое с годами заболотилось, заросло ольхами, лиственницами, березами.
Отсюда брала свое начало речка Голубая. Бурная, короткая, ее воды за день добегают к морю. А через полверсты бурлила порывистая Павловка – одна из рек Амурского бассейна. Ей придется пробежать тысячи верст, прежде чем она попадет в Татарский пролив.
– Вот видишь, Арсе, у каждой капли своя судьба. Покатится налево – будет в Голубой, направо – месяцами придется бежать с Павловкой, Уссури, Амуром.