Тропа нырнула под взлобок. Навстречу шел Федька Козин. Он нес на коромысле две связки симы. При каждом его шаге из животов симин высыпалась икра. Груня сошла с тропы, чтобы дать дорогу бывшему жениху. Это была первая встреча после того, как они расстались в Веселом Яре. То Федька болел, то ушел учиться к староверам таежному ремеслу. И та учеба не прошла даром. Теперь многие добывали рыбу заездками, острогами, крючками. А то ведь жили под боком у рыбы и без рыбы. Кто-то поймает двух-трех руками или заколет вилами.

Федька стал ростом выше, шире в плечах. Руки от тяжелой работы налились силой. Он был в холщовых штанах, в холщовой рубашке, босиком. Соломенный чуб выбился из-под рваного картуза и метался на теплом ветерке. Лицо задубело и побурело. Федька прошел мимо Груни, опустив глаза.

– Ты чего, задавака, меня обходишь?

– А чего тебя привечать-то? Теперь ты мужняя баба.

– Не дуйся, Федя, ты сам виноват. Аль не знал, что мы умирали с голоду?

– Не знал, потому как сам был в беспамятстве. Надорвался, простыл, едва оклемался.

– Давай дружить? – тронула она за рукав Федьку.

– Ты что, рехнулась? Ить ты замужем! Дура!

– Ну и что? Если замужем, разве нельзя дружить? – наивно спросила Груня.

– Нельзя. Муж тебя прибьет.

– Не прибьет. Давай дружить. Урожай нынче плохой, может, чем и помогу.

– Подаяний не принимаю. Не нищий. Слава богу, тайга не обижает.

– А мой Степан, сказывают, много корня женьшеня нашел, – похвастала чисто по-детски Груня.

– Знаем, как он его нашел…

«На что он намекает?» – подумала Груня.

Она спустилась к речке, сбросила с себя нарядный сарафан, рубашку и щуренком нырнула в воду. В шестнадцать лет только и покупаться. Проплыла бурливый перекат, долго ныряла и плескалась морской белухой на тихом плесе.

Федька выглянул из-за куста. Огляделся, как воришка: вроде никого нет. Протянул руку и схватил одежду Груни. Сунул под рубашку, мстительно подумал: «Походи голяком, пусть люд над тобой посмеется».

Потом затаился на чердаке своего дома и посмеивался над тем, как нагая Груня кралась по кукурузнику домой.

Через неделю они снова встретились на той же тропе. И не случайно, как первый раз. Его ожидала Груня. Федька увидел ее, ухмыльнулся с издевкой. Груня прошмыгнула мимо, убежала к реке. Она-то знала, кто украл одежду. «Ну и пусть ворует!» – подумала Груня, раздеваясь. Снова уплыла далеко. Вышла на берег – одежды не было. В чаще слышалось тихое всхлипывание. Груня осторожно раздвинула кусты, присмотрелась. Федька сидел на валежине и плакал, утирая слезы ее сарафаном. Груня забыла о своей наготе. Ей стало невыносимо жаль Федьку. Что говорить, ведь он по-прежнему был как родной, самый родной. Не забылась дорога, голод, мытарства. Как тогда, на пароходе, она положила руку на его голову и сказала:

– Ну не плачь, не надо.

Федька вздрогнул и посмотрел на Груню, испуганно вскрикнул, бросил в лицо Груне сарафан и кинулся прочь, как медведь, ломая чащу.

Груня растерянно смотрела ему вслед, потом опустилась на валежину и тоже заплакала.

«Ну что я сделала ему плохого? Ну вышла за Степана… Так уж получилось… Не пришел бы Степан – сгинули бы…»

Самое трудное – это человеку жить в одиночестве. Кругом люди, а ты одинок. Может быть, поэтому, особенно после того памятного дня, когда Груня увидела слезы друга, она еще сильнее хотела с ним встречи. Искала Федьку. Но он начал ходить другой тропой. Она нашла. Встретились.

Опустив голову, Федька стоял перед Груней, босой ногой чертил по пыли замысловатые вензеля, молчал.

– Ну что молчишь? Тебе меня жалко, да?

– Я сам не знаю, кого мне жалко, тебя или себя. И все же ты несчастнее меня, Груша. Очень даже. Я ведь все понимаю, все знаю, как ты вышла замуж. Попади ты в нашу семью, гнуться бы тебе до скончания века на пашнях, дома, обдирать руки об солому, натирать мозоли серпом. Радости мало. У тебя сейчас есть все, а мы живем на одной рыбе. У нас меньшая-то умерла. От «пьяного» хлеба умерла. Сначала рыба в охотку. А сейчас уже она обрыдла. Начнется рев изюбрей, тогда и добудем мясного. А потом, как ни крути, пока мы охотники плевые. Рук не набили. Турин говорит, что работать на земле честно – это счастье. Может, и так, но ведь она нас, земля-то, плохо привечает. Но ежли правду говорят, что Безродный бандит и убийца, то ведь и это не жизнь. Понимаешь? Не жизнь! Лучше пропасть на пашне аль в тайге, чем быть таким.

– Дурак ты, Федька, дурак. На Степана люди со зла говорят. И ты тоже с ними.

– Нет, не наговаривают люди на Безродного. Верно Устин Бережнов говорил, что как ни прячет все тайга, ан нет, откуда-то приходит к людям слух, что такой-то убивец, такой-то вор. А потом ты спросила, кто такой твой Степан? Нет. Вот и мы не спросили. А вообще сволочь он! Бандит. Ненавижу его!

– Брехун! Врешь! Все врешь! Назло мне говоришь такое! – запальчиво закричала Груня, бросилась на Федьку и начала молотить по его широкой груди своими кулачками.