– Ладно. Куплен. Пусть сидит на цепи.

Пришел Цыган. Улыбчивый, вертлявый, обнял Макова. Зашел в избу, перекрестился. Безродный ухмыльнулся. Маков нахмурился и сказал:

– Хоть бы ты свою черную рожу-то не крестил, не кощунствовал бы.

– А отчего же? Человек я крещеный. Бабка меня научила молитвам, даже на исповедях поп меня хвалил за праведность, что, мол, в чужие огороды не лажу, посты блюду, исправно с бабкой в церковь хожу. А потом я у него рысака увел… Ить в Святом Писании так и сказано, что греши и кайся. Вот и каюсь.

– Ладно, балаболка. Садись, чуток перехватим – и в баню.

Выпили по деревянной кружке медовухи. Безродный слегка захмелел. Пьяный, любил похвастать и показать свое богатство.

– Собаку я купил у отца, не собака, а золото. Пошли, Цыган, посмотришь.

Дружки, чуть покачиваясь, приближались к собаке. Пес искоса смотрел на них, тело напряглась. Степан протянул руку, чтобы погладить пса. Но тот коротко выбросил голову вперед, клацнули зубы – из ладони Безродного хлынула кровь.

– В бога мать! – заревел Безродный, пнул собаку в морду, но тут же запрыгал на одной ноге.

Пес прокусил ичиг и ранил палец. Безродный схватил палку и, горбатясь, двинулся на пса. Тот подался назад, молча, без лая и рыка, отступал. Цепь кончилась. Безродный занес палку для удара, но пес опередил его. Резко прыгнул, грудью сбил с ног Безродного, тот упал на спину. К счастью, он был одет в кожаную куртку, пес ухватился за нее и, всхрапывая, начал перехватывать зубами, чтобы добраться до шеи. Он делал это так, как обычно делал с зайцами: ловил их за зад, а потом прижимал к земле, подбирался короткими рывками к шее. Безродный уперся руками в морду собаки, пытался оторвать ее от себя. Еще секунда-другая – страшные клыки вопьются в судорожно ходивший большой кадык…

Цыган остолбенел, лихорадочно думал: «Пусть задавит. Свободен буду. Потом хлопну Макова и уйду с корнями в Харбин, может быть, в Чифу, и заживу припеваючи. А если не задавит? Если Безродный сейчас вывернется, он мне этого не простит». Струсил Цыган, прыгнул на пса, подмял его под себя, выхватил нож и с силой разжал челюсти. Отшвырнул в сторону. Сам тоже отскочил. Безродный со стоном откатился. Потом встал, качаясь, пошел за плетью. Пришел и начал хлестать пса. Тот крутился, пытался поймать жалящий конец плети, рычал, выл, но ни разу не заскулил, не запросил пощады.

– Хватит! – закричал Цыган и оттолкнул Безродного. – Палкой дружбы не добьешься! Ну и пес! Что будет, когда он заматереет? Пошли перевяжу руку. М-да… чуть было не пришлось записывать тебя в бабушкин поминальник. Не бей больше. Лучше лаской бери.

– Собака как баба: чем больше бьешь, тем она ласковее, – рвался к псу Безродный.

– Собаки и бабы бывают разные. Одна через побои любит, другая – за лаской тянется. Не заскулил, черт, не запросил пощады… Перепродай мне пса. Ты дал Терентию десятку, в пять раз больше дам. Не покорится он тебе. Это же волк. Хватка волчья. Смотри, как глаза горят, ажно зеленые.

– Не продается! Безродный купленное не продает!

– Ну что ж, ладно. Может, когда еще вспомнишь Цыгана, что он тебе нагадал: пес – твоя судьба. А судьбу мы не выбираем, она не конь и не баба, раз отродясь дается.

– Оставь свою ворожбу при себе. Сделаю я из пса помощника.

– «Помощника!» Сожрет он тебя! – мрачно бросил Цыган и пошел в дом.

– Нет, Цыган, нет, покорю, обязательно покорю! – процедил сквозь зубы Безродный. – Будет бежать на мой свист через десять сопок. Покорю!

В Божьем Поле – гнетущая тишина. Жнецы жали «пьяный» хлеб. Хилые колосья, поточенные ржой. Этот хлеб есть нельзя: от него болеют люди. Но и без хлеба жить трудно, хоть «пьяный», но хлеб. Не умирать же с голоду.

Над тайгой тоже тишина и зной осенний. По улице бродили голодные собаки; купались, как летом, в пыли куры, а возле дворов тех, кто уже обжился, валялись в грязи чушки – помесь домашней свиньи с диким кабаном – черно-белые, а то и вовсе черные. Глухо рокотала река.

Из двухэтажного дома вышла Груня, лениво потянулась, осмотрелась, побежала к реке, чтобы искупаться. Хоть и говорят в народе, что после Ильина дня бог в речку льдинку пустил, но здесь вода еще теплая, купаться можно. Груня могла себе такое позволить. Жилось ей хорошо. Работница все делала по хозяйству. Неизвестные люди везли из Ольги муку, разные крупы, сладости, мануфактуру, украшения: то серьги, то кольцо с дорогим бриллиантом. «А деньги?» – спросила этих людей в первый приезд Груня. «Все оплачено. У нас без обмана. Так приказал твой муж. Извольте-с принять».