В полдень вышла из дома. У колодца стояли бабы, о чем-то судачили. У каждой по два ведра на коромыслах. Они будут стоять часами, перебрасывая коромысло с одного плеча на другое. Увидели Грушу, смолкли. Значит, о ней говорили. Поклонились, заискивая. Одна из них пропела:

– Вот что значит жить за спиной хорошего мужа. Груняша, а мы ить совсем отощали, почти без хлеба, рыба да рыба.

Но знала Груня: отойдет от кумушек, много злого ей скажут в спину.

«Ну почему люди злы? – в отчаянии думала Груня. – Противно, ой как противно жить среди людей и не быть вместе с ними». Марфа тоже стала противной. Груня поняла, что она приласкала ее не без корысти. Все люди корыстны, злы! А может, пойти к Федьке и сказать ему: пожалей меня, идем со мной, вместе горе разделим… Нет, нет!.. Тогда она была дурочкой, а сейчас поумнела, и Федька ее не поймет. А потом у нее под сердцем лежит ребенок, Степанов ребенок.

Нет… И все же Груня тайком подходила к забору и слушала сладкие слова друга. Он говорил, что любит Груню, что тяжко ей живется. Но и только. Ни слова о том, чтобы убежать куда-нибудь с Груней. Но то, что он замыслил злое, и ради Груни, ей это было понятно.

Пес поправился, шерсть на нем залоснилась. Васька с Прасковьей пили запоем, махнув рукой на все, мужики и без приказчика споро строили сараи и загоны.

В пятницу третьей недели вернулся Безродный. Сбежалась вся деревня. Двадцать подвод везли товары, пастухи гнали коней, коров, овец. И все исчислялось десятками, сотнями. Враз в деревне стало шумно, колготно. Все ошалели от увиденного. Из работницкой вышел хмельной Васька. Спустилась из горницы и тоже вышла встречать мужа Груня.

– Принимай добро, хозяйка моя! – горделиво крикнул Безродный. Выскочил из кошевки и на виду всего народа обнял жену. – Как жили, как правили? Хорошо, говоришь? А ты чего, разлетай, пьяный? – повернулся Безродный к Ваське. – Ну погоди, разберусь я с тобой. Как здесь псина без меня? Погодите, погодите, а с чего он так раскормлен? Наказ мой забыли?

– Отчего же он раскормлен? Не понимаю-с. Уж точно-с сказать не могу-с. Этого, так сказать, никто не знает, – едва ворочал языком Васька.

Безродный метнул ревнивый взгляд на Груню, потом на Ваську. Шагнул к собаке. Пес напрягся, подался назад, и не успел Безродный взмахнуть плетью, как он прыгнул на него. Ошейник лопнул, грохнула цепь. Возчики и сельчане, наслышанные о свирепом псе, кинулись в сараи, за ограду, метнулись на забор. Пес ударил грудью Безродного, сбил его с ног. Упал Безродный на утоптанный снег, сильно ударился затылком, и на миг глаза его заволокло тьмой. Пес тоже не удержался на ногах, перевернулся несколько раз кубарем, вскочил. Не сразу понял, что свободен. Сел на хвост, закрутил головой. Ошейник больше не давил шею, не волочилась следом цепь. Растерялся пес. Если бы хозяин вскочил, закричал на него, начал сечь плетью, тогда бы он знал, что делать, но враг его лежал без движений. Безродный уже очнулся и через щелочки глаз пристально следил за псом. Знал, стоит ему пошевелиться, как тот бросится на него, и тогда – беда. Поэтому лежал и ждал, что же будет дальше. Голова мутилась от страха, но Безродный пересиливал его.

Вот пес кинулся было к раскрытым воротам, но потом вернулся к Безродному, обнюхал его и вдруг распустил хвост-полено, метнулся на улицу, на свободу, поскакал наметом в сторону рыжих дубков. Летел по снегу, едва касаясь его лапами.

Безродный вскочил, бросился к кошевке, выхватил винтовку, выбежал за ограду, тщательно прицелился и трижды выстрелил по собаке, но промазал.

Пес скрылся за дубками. Безродный бросил в кошевку винтовку, смачно выматерился, подошел к цепи, осмотрел сыромятный ошейник и заорал как безумный:

– В бога мать! Кто ошейник подрезал? Это ты, ублюдок? Спелись с Груней! Жития святых читали! Сжить меня со света договорились!

И, теряя власть над собой, зверем бросился на Груню. Ударил кулаком в грудь, Груня упала. Безродный пинал ее, топтал, старался угодить в лицо, в живот. Потом схватил Груню за косу, намотал ее на руку, поволок по снегу. Бросил у крыльца. Кинулся на Ваську. Васька закрыл лицо руками, творил молитву.

– Егорыч! – завизжал поросенком Васька. – Не грешен. Не читал Груне жития святых! Грешил с Параськой!

Мощный удар в челюсть оборвал этот крик. Второй удар в живот согнул его вдвое…

…Тяжело поднималась с земли Груня. Глаза ее дико смотрели в спину Безродного. Шатаясь, подошла к брошенной винтовке, взяла в руки, слизнула кровь с губ, смахнула волосы с глаз, крикнула:

– Убийца! Тысячу грехов бог с меня сымет, ежли я тебя торскну! Так сдохни же, собака!

Мягко клацнул затвор винтовки, патрон легко вошел в патронник. Безродный круто обернулся. Когда Груня кричала ему эти страшные слова, он стоял спиной, уже не топтал Ваську, а лишь пригнулся. Теперь он увидел, как хищный прищур ствола начал ползти к груди. Занемел, завороженно смотрел на маленькую дырочку в стволе. Оттуда должна вылететь его пуля. Невольно сравнил себя с убитыми корневщиками: на них вот так же смотрел этот страшный глазок. Представил, как в его тело вопьется пуля. Входное отверстие будет маленьким, а выходное настолько большим, что и кулак войдет, если пуля к тому же тронет его кости. Сперло дыхание. Хотел крикнуть – голос пропал.

Глазок ствола тянул к себе. И Безродный медленно пошел на Груню. Нет, нет, у него и в мыслях не было, чтобы броситься на Груню и спасти себя. Он был под гипнозом этого жуткого глазка.

На чердаке своего дома метался Федька. Он все видел. Он крутил в руках винтовку. Несколько раз ловил на мушку голову Безродного, но мушка прыгала, руки дрожали. Не попасть. Во рту сухо. А если попадет, там каторга, там смерть, его смерть. Струсил, струсил выстрелить в человека, пусть бандита, но все же человека. Застонал. Рванул себя за волосы, заплакал. Шарик подвел. Ушел Шарик. Вся надежда была на него. Федька откормил, ошейник подрезал, но все напрасно.