— Все может быть, но это так не похоже на Роберта. У нас это в крови — от отца

и деда: прежде чем перелезать через изгородь, проверь предохранитель на ружье.

Если б с ружьем было что-то не в порядке, мне легче было бы примириться со

случившимся.

Фиона пододвинула кресло и села, опершись локтями о крышку стола и положив

подбородок на ладони.

— То есть если никаких неисправностей нет, значит, остается одно: предохранитель.

Эдвард оторвался от ружья и посмотрел ей в глаза, и Фиона прочитала ответ в его

глазах.

— Нет, Эдвард, — от всего сердца воскликнула она. — Вы… вы боитесь, что

Роберт убил себя сам?

Эдвард глубоко вздохнул и тихо сказал:

— Да.

— Но почему? Можно еще понять, если б это случилось сразу после гибели

Рангимарие. Боль потери. Но ведь прошло столько времени.

— Он лишился последней опоры, — задумчиво проговорил Эдвард. — Флер бросила

его. Может, это было последней каплей.

Фиона задумалась.

— Но Флер уже уехала. Ведь она была в Эдинбурге. Почему же он ждал, а не сделал

это сразу после ее отъезда? Тем более зная, что здесь дети и он им нужен?

— Он не знал, что она уехала навсегда. Он отправил ее в круиз, надеясь, что она

вернется и все встанет на свои места.

— Почему же в таком случае вы считаете…

— В тот вечер в “Кошке в загуле” Флер сказала мне, что только что отправила

авиапочтой письмо Роберту, где сообщила, что не вернется. Что она уходит к

другому. Я так никогда это письмо и не видел. Скорее всего, он сжег его, а

потом пошел и застрелился, и сделал это около изгороди, чтоб никто не

догадался.

— К другому? Но почему она это сказала вам, Эдвард?

Она прочитала ответ в его глазах; в них стояла боль.

— Потому что этим другим был я.

Прежде чем она успела что-либо сказать, он поспешно проговорил: — Это была неправда, Фиона. Она только хотела, чтоб все так было. Я, конечно, знал о ее чувствах ко мне, но я объяснял это вздорностью. Кроме Роберта, я был

единственным мужчиной в “Бель Ноуз”. А она жить без мужчин не могла. Я все

время старался быть на строительстве, хотя страшно беспокоился за всех: и за

детей, и за Труди, и за Роберта. Потом я уехал в Европу. Флер разыскала мой

адрес, нашла меня в Эдинбурге и попросила встретиться с ней в этой самой “Кошке

в загуле”. По всей видимости, она считала, что, если объяснение состоится в

людном месте, я не стану устраивать сцену. Она говорила, что Роберт совсем ее

не понимает, что она знает, как благородно я поступаю ради нее, живя вне дома, а теперь уехав в Англию. Она даже договорилась до того, что нас, мол, связывает

настоящая любовь — можете себе представить подобную ахинею? А когда я спросил, что она такое несет, — Фиона увидела, как челюсти его сжались, — она и

призналась, что уже написала Роберту, что ни один из нас не вернется. Роберт

вполне мог ей поверить. Дня за два до этого я сообщил ему, что получил

соблазнительное приглашение от одной крупной компании в Великобритании. Не то

чтобы я принял его, но я не сказал определенно, что отказываюсь. Он мог

получить мое письмо одновременно с письмом Флер. Сопоставив то и другое…

Фиона кивала с отсутствующим видом. Она размышляла о том, мог или не мог Роберт

Кэмпбелл застрелиться. Потом встала с кресла, затянула потуже пояс халата и

сказала:

— Я сделаю что-нибудь горяченькое. Я, собственно, для этого сюда пришла.

Эдвард пошел к камину вместе с ней:

— Чайник поет. Я сделаю чай. Можем съесть ваши лепешки.

Было что-то нереальное в том, что оба сидели у огня в столь поздний час, вооружившись длинными вилками для тостов, глядя в огонь на подрумянивающиеся

лепешки, выхватывали их с пылу с жару, мазали маслом и ели.

— Это ведь мужской халат? — спросил Эдвард.

— Да. Папин, — с улыбкой кивнула Фиона. — Я не могу с ним расстаться. Когда мне

плохо, я всегда надеваю его. Будто он рядом… — Она сунула руку в карман, вытащила горстку табака, растерла его пальцами, высыпала обратно в карман и с

удовольствием понюхала пальцы. — Папа не выпускал изо рта трубку. Разве что в

церкви во время службы.

— Вам было плохо?