Меня заперли в стойле с очень норовистым жеребцом. Места там было мало. Меня

нашли потом.

Уильям свистнул. У Виктории и Элизабет округлились глаза.

— Чего ж удивляться, что вы боитесь лошадей!

I — Но кто же вас запер? — Это был голосок Джеймса. На секунду глаза у Фионы

расширились, словно она пыталась припомнить, но тут же быстро проговорила: — Я

же сказала, что дверь захлопнулась, а открыть я не смогла. — Она встретилась

глазами с Эдвардом.

Внезапно лампы, не мигнув, погасли.

— Этот чертов движок совсем разваливается, — раздраженно бросил он. — Придется

полностью его перебрать.

— Может, я сделаю всем по чашечке чаю и пойдем спать, — предложила Фиона; это

прозвучало ужасно по-семейному, будто говорила жена, так что она поспешно

добавила: — И надо же такому случиться именно сейчас, когда осталась последняя

глава этой увлекательной Патрисии Вентворт!

— Зажжем лампу. У нас же есть керосиновая. Повесим на спинку дивана и сможем

вдвоем сидеть. С огнем от камина будет достаточно света. Разумеется, при

условии, что вы не возражаете, если я сяду рядом.

Фиона ничего не ответила. Она дочитала роман и сидела, задумчиво уставившись на

огонь. Эдварду тоже казалось, осталось несколько страниц до конца. От камина

исходило умиротворяющее тепло. Что за удобное место, этот старинный глубокий

диван! У Фионы сами собой опустились веки.

Очнулась она от легкого нежного прикосновения! к шее: лицо Эдварда было прямо

над ней. Она вдруг сразу пришла в себя и немного растерялась.

— У вас такой вид, словно вы с луны свалились. Не бойтесь, я не покушаюсь на

вас. Почему вы мне не сказали, по какой причине боитесь лошадей? Из-за этого я

выгляжу прямо-таки палачом. Я смотрел на ваш шрам… Похоже на рваную рану.

— Боюсь, вы все равно решили бы, что это очередное оправдание, — задумчиво

произнесла она.

— Есть разница между оправданиями и объяснениями. Я не ханжа.

— Разве? — Она посмотрела на него с вызовом.

Его смех сбил ее с толку.

— Но ведь дверь не захлопнулась сама собой, а?

— С чего вы это взяли?

— По вашему взгляду. Я решил, что вы не захотели говорить при детях. Но меня

это заело.

— Все это было ужасно… своей пустячностью. Папа часто брал меня с собой, когда навещал своих прихожан. А эти люди были не из местных горцев-шотландцев, они были чужаками, но со временем местные приняли бы их, если б они не пытались

купить себе место в общине. Папе с ними всегда было трудно — своей манерой

поведения они вечно кого-нибудь задевали. У этих людей была девочка моего

возраста. Меня выбрали Марией, королевой шотландской, в пьесе, которую ставили

в школе. Бренда прямо осатанела. Она была страшно избалованной, привыкла

получать все, что хотела, но наша учительница, мисс Макмуир, не собиралась идти

у нее на поводу. Когда мы к ним пришли, она позвала меня посмотреть их большую

конюшню. Бренда меня туда втолкнула. Я упала прямо под копыта жеребенку и

разбудила его. Я пыталась как-нибудь спастись от его копыт, но не могла, только

закрыла голову руками. Наконец меня хватились, прибежал отец. Три месяца я

провалялась в больнице. Но больше всего меня потрясло безобразие случившегося.

На всю жизнь я запомнила, что может сделать с человеком зависть. — Она

взглянула в глаза Эдварда. — Вот почему я носила всегда такую прическу, чтобы

спрятать шрам. Дело не в том, что я стесняюсь, врачи сделали все, что могли, но

я терпеть не могу отвечать на вопросы. Особенно тому, кто знает, что я боюсь

лошадей.

Эдвард вопросительно взглянул на нее:

— Но больше вы не боитесь? Клянусь, из вас выйдет первоклассная наездница. Так

что не обязательно прикрывать этот шрам вашим узлом, который вам не идет. — Он

сделал быстрое движение рукой и вытащил шпильки из ее волос. Они рассыпались по

плечам и предстали во всем блеске — темно-рыжие с золотистым отливом.

Фиона так и взвилась и потянулась за шпильками: — Немедленно верните, мистер Кэмпбелл!