— Интересно, что они там делают, — прошептал Брандт.

— Медленно убивают его, — грубо ответил Легионер, приводивший огнемет в боевое положение и надевавший форсунку. — В горах Риф мы всегда мстили, когда черные резали наших на куски.

И взглянул испытующе на Старика, лежавшего за кустом, глядя на коттедж.

Легионер хотел сказать еще что-то, но успел произнести только первый слог.

Эсэсовцы вышли с Герхардом Штифом. Он полз на четвереньках в своей полосатой робе. И непрерывно стонал. Они пинали его. В такое холодное утро все звуки хорошо слышны. Набираются громкости у свежей бодрости утра, раздаются чисто, без посторонних звуков. До нас отчетливо доносились глухие удары, когда Герхарда пинали эсэсовцы. Мы услышали, как они сломали ему руку — раз, другой. Потом третий. Слышны были только звуки, напоминающие треск веток в морозную ночь, и приглушенные, но пронзительные стоны пытаемого человека.

Каждая подробность неизгладимо врезалась в наши сердца. С каждым новым стоном мы становились чуть ближе к безумию.

Эсэсовцы что-то сделали с его лицом. Он упал.

Рослый обершарфюрер наклонился к затихшему Герхарду Штифу. В руке его блеснул нож.

Мы знали, что последует. Мы это уже не раз видели, и все-таки нас всегда потрясал издаваемый крик. Протяжный, неописуемый, когда тело выгибается дугой. Почти мертвое тело с воплями поползло рывками по тропинке.

Эсэсовцы положили его головой на колоду. Оберштурмфюрер взмахнул топором лишь дважды. Кровь забила длинной струей.

Тихое утро теперь оскверняли только их шутки и смех.

Потом они вырыли яму в навозной куче, бросили в нее тело и отрубленную голову.

Эсэсовцы построились. Команда — и они скрылись среди елей, распевая: «Еврейская кровь заструится рекой».

Штеге громко всхлипывал. Малыш рычал, а Старик сказал чуть ли не просительно:

— Будьте благоразумны!

Но Легионер прошипел:

— Cа c'est la L'egion! Мы будем безумны, как люди в горах Риф.

Его вспышка ярости распространилась, будто лесной пожар. На остальное потребовались всего секунды. Эти волки столкнутся с еще более крупными — во главе с марокканской собакой-волком.

Убийство может оказать очищающее воздействие.

Мы не верили, но попробовали и убедились.

Тот, кому предстояло умереть, упал. Он елозил по земле руками и ногами. Кровь смешивалась с землей, грязь текла по его лицу. Он громко плакал. Глаза его были закрыты.

Легионер пнул его в рот, потому что он простонал: «Хайль».

Скорчась, он замер, уткнувшись лицом в пыль, постепенно спекавшуюся от крови и пота.

Солнечный свет медленно всползал по горному склону, чтобы стать зрителем затянувшегося убийства из мести.

Перед тем как мы привязали его к березе, Брандт оторвал ему ухо.

Заключенные в Аушвитце [67] обрадовались бы, узнав, как умер этот человек.

Его мертвое тело катилось по склону. Задержалось на миг на уступе. Мы стали швырять в него камнями и палками, чтобы сдвинуть с места.

Тело покатилось снова. Казалось, оно крутит сальто. Наперегонки с ним катились куски дерна и камешки. Замерло оно в таком положении, что воронам будет трудно выклевать глаза.

Мы укрылись и стали ждать убийц Герхарда Звучит это парадоксально, но мы предвкушали, как будем убивать. Ожидание напоминало сочельник — вот-вот распахнется дверь и внесут большую елку. Только мы были по-волчьи свирепыми.

Штеге плакал. Среди нас только он был чистым душой. Порта яростно ругался. Малыш красочно, с помощью широких жестов описывал, что сделает с эсэсовцами, когда они попадут ему в руки. Ломал прутики и разрывал стебли.

Легионер бормотал мусульманские проклятья.

Место, где мы укрылись, представляло собой природную крепость, смертоносную ловушку для эсэсовцев, подходивших туда. Нам требовалось только нажимать на спуск, как на стрельбище.

— Это будет мятежом, — заметил Брандт, водитель вездехода, постоянно высасывавший дупло зуба.

— Я хочу оскальпировать это эсэсовское дерьмо, — сказал сидевший на дереве Хайде. Он должен был предупредить нас, когда эсэсовцы появятся в ельнике.

— Нет, брат Юлиус, это предоставь мне, — решительно заявил Порта, целуя длинный боевой нож.

— Вы совсем спятили! — воскликнул Старик. — Неужели не представляете себе последствий?

— Трус ты, — бросил Порта. И плюнул на тропинку далеко внизу. — Никто из этих гадов не вернется домой пожаловаться мамочке. Еще до наступления вечера вороны будут лопаться от обжорства.

— Отведем душу, щелкая их, верно, мальчики? — цинично выкрикнул Малыш, устанавливая броневой щиток на пулемет.

— Осел, — раздраженно прикрикнул Старик. — Не понимаешь, что мы планируем убийство?

Мы разинули рты.