— Убийство, говоришь? — заорал Порта, забыв, что звук в горах далеко разносится. — А чем, по-твоему, мы занимались последние четыре года? Может, объясните нам, достопочтенный герр фельдфебель?

Он глумливо засмеялся и с презрением плюнул.

— Глупец! — сердито бросил Старик. — До сих пор мы убивали только врагов, не соотечественников.

— Врагов? — зарычал Порта. — Может быть, твоих. У меня нет врагов, кроме эсэсовских ублюдков.

— Ах ты, тупой осел! — негодующе воскликнул Старик, поднимаясь из окопа, который вырыл вместе со мной и Штеге. И замахнулся автоматом на Порту, лежавшего на уступе над нами. — Ты, мой мальчик, очень забывчив. Жаль, что я не могу носить такие же шоры. Позволь слегка освежить твою память. Помнишь солдат НКВД, которых мы беспощадно убивали в Бобруйске? Помнишь, как в Киеве ты, Малыш и Легионер резали глотки команде смертников? Забыл боснийцев и женщин из огнеметного взвода [68] ? Может, еще заявишь, что забыл партизана Бориса с его бандой? Но, может, это были твои друзья? В таком случае ты очень странно проявляешь дружеские чувства! Я уж не говорю о пехотинцах на высоте семьсот пятьдесят четыре, которых мы отправили в ад огнеметами и гранатами. А что скажешь о гражданских в харьковской канализации? О тюремных служащих в Полтаве? Очевидно, все они были твоими друзьями. Продолжать?

Лицо Старика раскраснелось.

— Господи, как разошелся! — язвительно ответил Порта. — И, повернувшись к Хайде, указал большим пальцем на Старика. — Ему надо быть похоронщиком в штурмовых отрядах Армии спасения [69] .

— Заткни свою поганую пасть, а то пристрелю, — пригрозил вышедший из себя Старик.

Он держал автомат у бедра, наведя ствол на Порту.

Молчание. За три года Порта, Штеге и я сжились со Стариком, и впервые слышали, чтобы он угрожал своим фронтовым друзьям оружием.

Мы удивленно посмотрели на Старика, нашего Старика, нашего Вилли Байера. Он тяжело дышал. Потом, запинаясь, заговорил. Слова выходили неуверенно, словно преодолевали препятствие с колючей проволокой по верху.

— Эти эсэсовцы — убийцы, дьявольские твари. Они заслуживают всего, что вы грозитесь сделать с ними. И если кто-то понимает вас, так это я!

Он схватился за горло, сел на край окопа и посмотрел в ту сторону, откуда доносилась песня эсэсовцев:

— Но нельзя убийствами остановить убийства, имейте это в виду., — еле слышно произнес Старик.

Порта хотел что-то сказать, но Старик жестом остановил его.

— Помните тот случай, когда во Львове застрелили лейтенанта из охотников за головами? — Старик проницательно посмотрел на каждого из нас. — Не помните?

Он повторил этот вопрос четыре или пять раз, пока не получил ответ. Но помнили мы так явственно, словно это случилось вчера. Лейтенанту из полиции вермахта прострелили голову. Это произошло на Полевой улице во Львове. Во время облавы, последовавшей за его смертью, у дома, возле которого решилась судьба лейтенанта, расстреляли шестьдесят человек. Среди этих шестидесяти было девятнадцать детей младше двенадцати лет. В соседнем дом вся мебель была изрублена в куски. Женщину с ребенком эсэсовцы сбили с ног прикладами.

— Интересно, пожалел ли о своем поступке человек, застреливший гнусного охотника за головами? Он был косвенно виновен в гибели всех этих людей, — негромко продолжал Старик.

Он снял каску. Она покатилась по скале к тропинке и весело продолжала путь вниз, в долину. Следом покатились мелкие камешки, словно играя с ней в салки. Мы равнодушно провожали ее взглядами.

— Помните двух эсэсовцев, которых вы прирезали в Сталино? — упрямо продолжал Старик. — В отместку их дружки уничтожили целый район. Или когда нашли на шоссе телефонистку и решили, что ее изнасиловали штатские иваны? Через пять минут охотники за головами вытащили из домов тридцать женщин и, оторвав их от детей, отправили в Рейх, в трудовые лагеря.

О, да, мы помнили. Потом эта девица призналась, что ее никто не насиловал. Что она просто притворялась. Охотники, пожав плечами, дали ей десять суток за то, что она выставила в смешном виде тайную полицию вермахта; тем временем дети до смерти голодали в деревне, а их матери до смерти трудились в Германии.

Закрыв глаза, Старик приводил пример за примером, а тем временем эсэсовцы вдали горланили:

Порта захлопал своими свиными глазками. Штеге вздохнул. Хайде плюнул. Легионер напевал: «Приди, приди, приди, о Смерть». Только Малыша все это, казалось, совершено не тронуло.

— Если перебить этих эсэсовцев, — предостерег Старик, — то, будьте уверены, против местных жителей будут предприняты карательные меры. В тюрьмах тоже, — добавил он после паузы. — И вы будете повинны в каждом из этих убийств. Каждый произведенный выстрел будет вашим. Вы станете убийцами. Массовыми убийцами.

Старик вновь твердо поглядел в глаза каждому из нас. Потом с отрывистостью пулеметной очереди заговорил:

— Стреляйте, если посмеете. Только имейте в виду, что всякий раз, когда от вашей пули гибнет эсэсовец, вы убиваете вместе с ним двадцать штатских, среди которых может оказаться немало женщин и детей. Школьников. Голодающих малышей, занятых сейчас своими невинными играми. Стреляйте, ребята, черт с ним, стреляйте! Спускайте предохранители! Открывайте огонь, отомстите за Герхарда, еврея, который не ложился в постель, чтобы не напустить туда вшей. Если б он мог видеть последствия вашего плана, то наплевал бы в ваши грязные рожи. Если хотите отплатить за него, собирайте свой хлам — и пошли отсюда. Расскажем всем, что видели. Прокричим! И никогда не забудем! Будем повторять это вновь и вновь. Вам нужно пережить войну, чтобы раструбить об этом повсюду. Рисуйте это, пишите об этом, повторяйте двадцать лет спустя, когда мир будет спокойно вращаться! Никто не должен забывать, что происходило с другими народами, с теми, кто мыслит иначе, с женщинами и детьми. Это будет вашей местью за тысячи Герхардов, которых они замучили.