Чужанин злорадно покачал головой. Ираиде никогда не шло черное, а с возрастом этот цвет вообще губителен для некоторых женщин. Ираида как раз из этих некоторых. И в ее же интересах, чтобы «утка», запущенная в «Итогах дня», подольше летала и махала своими желтенькими крылышками, так и оставаясь «уткой».

– И с ним так-таки ничего не случилось? – продолжал осторожно допытываться Работников.

– Абсолютно ничего. А что, с ним должно было что-то случиться? – весело удивилась Ираида. – Разве что ты сам его заказал…

Вот зараза! Говорят же: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Ираида, похоже, вконец опьянела от рисковой игры, которую ведет на глазах у мужа. Да с чего ты взяла, сучка, что Чужанин ничего не замечает? С чего взяла, что у этого боевого пса сточены клыки? Увы, не только жена уверена в этом…

И в очередной раз Чужанин подумал о том, что бремя свергнутого величия – самое тягостное из всех. Непризнанным кажется, будто самое главное – взобраться на вершину. Они карабкаются по скользкому, обрывистому склону, отталкивая локтями и ногами тех, кто лезет рядом, даже не подозревая, что по-настоящему скользко именно там, на вожделенной высоте. Сдуть тебя с пика власти, куда стремятся десятки, а поместиться может лишь один человек, способен любой ветерок. И ведь нельзя даже виду подать, что ты балансируешь, держась в буквальном смысле только за воздух!

Все друзья и знакомые Чужанина, особенно те, кто оставался в Нижнем Новгороде, даже Ираида (семью он решил не перевозить, пока не получит квартиру… так и не получил!), не сомневались, что у него все хорошо, отлично, все тип-топ. И когда Чужанин сверзился со своей высотки, все почему-то сочли, будто разухабистый Глебчик сам доплясался – сам и ухнул вниз. А разве он в чем-то виноват? Его спихнули, натурально спихнули – причем именно те люди, которые еще недавно тянули руки сверху или подталкивали снизу, крича дружески, поощрительно: «Давай, Чужанин! Еще немного, еще чуть-чуть!» А потом, позволив нелепо, клоунски, на потеху всей стране, побалансировать, отвернулись, даже не поглядев, как он там летит с вершины – совершенно по Достоевскому, вверх пятами…

Ираида между тем закончила разговор и положила трубку, озорно блестя глазами.

– По-моему, Работник так и не поверил, что ты здесь, дома, – сказала, едва сдерживая смех. – Во всяком случае, остался в сомнении.

– Ну и дала бы мне трубку, чтоб не было этих сомнений, – буркнул Чужанин, тяжелым, недобрым взором измеряя спутницу жизни. Ей-богу, Ираида натурально помолодела за сегодняшний вечер! – Уже который человек звонит, а ты со всеми так кокетничаешь, будто сама хочешь, чтоб они поверили в эту ахинею.

– Ты что, Глебушка? – удивилась жена. – Не понимаешь, какую услугу тебе оказал добрый дядя Случай? Люди денежки платят за такие оказии, а тут даром на голову реклама из реклам свалилась! Вообрази, что будет завтра в «Губошлепе»! А «Долг и дело» вообще уписается до самых ушей!

Чужанин поморщился. Ираида, входя в раж, могла быть очень вульгарной. Еще в давнюю, молодую пору их жизни, когда в среде технической интеллигенции, через слово цитирующей Булгакова и Борхеса, матюгаться считалось не то что неприличным – просто недопустимым, Ираида любила в рафинированной компании в самый неподходящий момент подпустить чего-нибудь этакого… с душком протухших портянок. Аспиранточки из НИРФИ и ИПФАНА с жалостью и томлением смотрели при этом на кудрявого, худенького, перспективного Глеба Чужанина, которого подцепила на крючок стервь Ираидка – даром что уродина, что старше его, так и деревенщина вдобавок. От их сочувственных взоров Глеб облизывался, как котяра, предвкушающий поход в погреб, где стройными рядами стоят кринки со сметанкою. И потом, в подходящий момент, в какой-нибудь укромной аудитории или лаборатории, немало-таки поимел он тех интеллигентных дурочек, мечтавших о нем в грешных снах, иногда становившихся явью.

Наивные! Предполагать, что он променяет свою старушку Ираиду на какую-нибудь из этих маминых дочек, о которых надо заботиться, которым надо угождать, для которых надо деньги зарабатывать? Им ведь еще и понимание особое требуется, а у Ираиды одно понимание, одна мораль и один принцип жизни: «Только бы Глебу хорошо было!»

Странно – лишь сейчас Чужанин понял, как много значила для него безоглядная, всепрощающая поддержка жены. Она закрывала глаза на все его мелкие и крупные грешки и пакости, поддерживала все «дерзости и наглости», благодаря которым Глеб восходил на очередную ступеньку своей головокружительной политической карьеры, стойко охраняла его тылы. Она, будто декабристка какая-нибудь, мужественно перенесла его падение, она начала терпеливо собирать кирпичики пошатнувшегося в родимой губернии авторитета, возводя для обожаемого Глебушки новый пьедестал. И вот вдруг выяснилось, что в бетонном растворе, который замешивает для этого пьедестала верная и преданная Ираида, что-то многовато стало песочку…

Телефон зазвонил опять, но, не успела Ираида протянуть руку, Чужанин схватил трубку сам.

– Алло?

– Ой, Глеб…

– Тома, привет! Что это ты таким замогильным голосом говоришь?

– Заговоришь тут! Смотрел «Итоги дня»?

– А то! Даже если б не смотрел, добрые люди уже сообщили мне все эти «Итоги».

– Так вот почему я к тебе никак пробиться не могла! Уже звонил кто-то, да?

– Телефон натурально оборвали. У Ираиды типун на языке вскочил, пока она объясняла всем и каждому, что ее солнышко жив и здоров.

Чужанин невинно улыбнулся мгновенно помрачневшей жене и шепнул, прикрывая трубку:

– Томка Шестакова! – как будто резкий голос некогда знаменитой телеведущей не разносился, резонируя, по комнате.

– Вот ужас, да? – взволнованно выдохнула Тамара. – Главное, он так на тебя похож…

– Похож, похож, – согласился Чужанин. – Даже жаль, что так получилось, потому что в каком-нибудь шоу двойников этот дядька мог бы огрести немалые лавры, изображая министра… я хотел сказать, экс-министра. А также экс-мэра. И прочая, и прочая, и прочая экс. Ну что ж, судьба такой! Судьба, как говорится, он такой: он играет человеком, он изменчивый всегда: то вознесет его высоко, то в бездну опустит, на хрен, без следа…