Но Мойра действительно была девочкой, в самом прямом смысле, и девочкой беременной. За это — за беременность — все ее ненавидели. Ведь мы, остальные, нипочем бы не забеременели, даже если бы очень старались. В тюрьмах вроде бандунгской такое невозможно. Месячные со временем прекращаются, нет больше ни приливов, ни отливов. Большинство из нас радовались, по чисто практическим соображениям. Обойтись без соперничества среди голода, лишений, ужаса — какое-никакое, а облегчение. Но у Мойры месячные начались только осенью 1944-го. Такая она была юная. А в Бандунг она попала весной 1945-го, уже беременная.

Апрель. И Мойра.

Отцом, как очень скоро выяснилось, был японец. Мать Мойры не замедлила сообщить об этом. Хотела, чтобы мы точно знали, за что их сюда упекли.

«Девочка соблазнила его. Влюбилась», — доложила нам миссис Ливзи.

Мойра молчала. Если б миссис Ливзи не распускала язык, мы бы, пожалуй, ни о чем не узнали; беременность была в самом начале и внешне еще не обозначилась.

Выяснилось также, что родители Мойры сотрудничали в Сингапуре с оккупантами. Вернее, сотрудничал мистер Ливзи, а миссис Ливзи просто состояла при нем, вместе с бедняжкой Мойрой.

Мне всегда казалось — и кажется до сих пор, — что Мойра Ливзи не любила отца своего ребенка. Первые три месяца в лагере она вообще молчала, а потом говорила только со мной, и то односложно. Мать отреклась от нее и даже не пожелала ночевать в одном бараке с дочерью. В результате Мойра очутилась в моем бараке и спала на полу, возле моей койки. Делить со мной матрас она отказывалась, испуганно отшатывалась всякий раз, когда я пыталась уговорить ее устроиться хотя бы у меня в ногах. В конце концов, после нескольких недель протеста, мне удалось убедить ее воспользоваться моей москитной сеткой, рваной и дырявой.

Мойра была девочка хорошенькая, с медовыми волосами и кроткими глазами, нежно-голубыми, как цветы. Наверно, я любила ее.

Не лги, Ванесса. Да. Ты ее любила. Как мать любит ребенка. В конечном счете она и стала тебе почти как дочь.

Именно так.

Многие принимали ее в штыки, бранили. Не все, но многие. Слишком многие, при том что наше общество состояло из одних только женщин и Мойра была как-никак нашей сестрой. Тем не менее. Женское общество ничем не отличается от любого другого, ничто человеческое ему не чуждо, в том числе и непримиримость. Мне это очень хорошо знакомо, ведь сама я тоже многим не прощала, и не делайте ставок на то, что прощу в будущем.

75. Та ночь в Бандунге, когда мы втроем — мама, Мойра и я — сидели на моей койке, напоминала нынешнюю: мы сидели без сна и ждали, в непроглядной темноте, и в рассветных сумерках, и первые два часа нового дня.

Невыносимое напряжение, чувство тревоги. В самом конце августа 1945 года.

Фактически мы узнали, что война кончилась, с двухнедельным опозданием. Однажды, уже к вечеру, под дождем, полковник с жутковатой непринужденностью сообщил нам, что на его родной город Нагасаки сбросили бомбу. И добавил: бомба упала на всех нас, это конец.Войне. Навсегда.

Мы подумали, что вольны уйти прямо сейчас. Однако он сказал: «Нет. Придется подождать. А завтра утром…» Он не договорил. Взял под козырек. Повернулся — и ушел. Больше мы его не видели. Владыку и хозяина всех наших дней и ночей с июня 1942-го.

Вот и сидели — той ночью, так похожей на эту, — размышляли о бомбе, упавшей на всех нас, недоумевали, что же такое имел в виду полковник, а потом бросили и просто ждали утра и свободы. Мама, я и Мойра.

Мне поручили — точнее говоря, предоставили — проводить Мойру за ворота. Миссис Ливзи пребывала в своем чокнутом мире разноречивых предательств, готовая сдаться на милость любого, кто первым появится на опушке джунглей, где виднелась дорога в большой мир.

Но никто не появился. И за ворота мы не вышли. А полковник Норимицу и все его люди исчезли. И рука Мойры в моей ладони была холодна как лед, словно примерзла к моей плоти.

Отчего Лили напоминает мне Мойру? И отчего меня вдруг охватил страх перед нею?

76. Это ничего не значащий набросок, и только; история моей жизни в анкетных данных. Я привожу ее здесь — помещаю здесь, потому что она дает мне конкретные свидетельства того, что я знаю, перед лицом того, чего не знаю.

Я, Ванесса Тереза Ван-Хорн, родилась в Нью-Йорке 16 августа 1925 года. Единственная дочь Николаса Джеймса Ван-Хорна III и Роз Аделлы Вудс, ныне покойных. Отец умер на острове Ява, в бандунгской тюрьме, в феврале 1943-го, мать скончалась в частной лечебнице «Слаттери» (Манхэттен, Нью-Йорк) в январе 1985 года.

Род занятий: ландшафтный архитектор.

Училась в частной школе мисс Хейлс (Филадельфия) и в колледже Смита (Нортхамптон, Массачусетс) — только один семестр.