И солдат сказал: Вы правы, там ничего нет.

Ямамото подумал, что настал и его черед. Солдат сильно размахнулся и ударил его стволом ружья по голове. Ямамото рухнул на землю. Позже он рассказывал, что в тот момент ни чуточки не испугался, просто решил, что пришел его смертный час. А потом вдруг увидел свои руки в грязи и совсем рядом — солдатские ботинки. И вот тогда он страшно испугался, что сейчас солдат наступит ему на руку и переломает пальцы, и просто похолодел от ужаса. Но тут трое солдат принялись пинать его ногами в ребра. И он потерял сознание от боли.

А когда пришел в себя, увидел, что и солдаты, и грузовик куда-то исчезли. Остался лишь барабан, изрешеченный пулями, да лужа крови в грязи. Солдаты забрали у него документы и деньги. Но руки были в полном порядке.

Он подошел к барабану и убедился, что мальчик мертв. У него не было лопаты, чтобы похоронить его, и он побрел прочь от этого страшного места. Шел он два дня, — ни еды, ни питья не было. Дважды мимо него проезжали грузовики, но, несмотря на все его сигналы и мольбы, ни один не остановился. Наконец кто-то из водителей все же сжалился над ним, и вот, много позже, он оказался в Париже.

Все страшно сочувствовали ему, но он избегал ответов на прямые вопросы и лишь твердил: Путешествие мое не слишком удалось, я не нашел то, что надеялся найти. Но во всем этом есть положительный момент — вернулся я вовремя и смогу сыграть с этим замечательным оркестром.

Или же люди говорили: Знаешь, просто невозможно себе представить, через что вам довелось пройти. На что Ямамото отвечал примерно следующее: Когда я вернулся, Клод сказал, что я сделал глупость, поехав в Африку, все удивлялся, на кой черт мне сдались эти барабаны, лучше бы сидел в Париже и слушал французскую классическую музыку,

& потому я первым делом отправился на концерт, слушать этюды Мессиана. И эта музыка, она о том... ну, если вкратце, то это произведение в основе своей об умирании звука. Потому что именно умирающий звук воспроизводит там пианист, иначе не скажешь. Дело в том, что когда ударяешь по клавише, молоточек ударяет по струне и тут же отскакивает, и вы ощущаете, как вибрирует струна. Но потом вибрация прекращается, звук замирает, и вы или позволяете этому случиться, или же можете продлить вибрацию и звук с помощью педали, но тут примечателен еще один факт: другие струны тоже могут начать вибрировать, если звук соответствует определенной частоте, и вы или позволяете этому случиться, или же останавливаете вибрацию с помощью все той же педали, и звук замирает...

А кое-кто спрашивал, думает ли он еще вернуться в Африку? На что он отвечал: Мне бы хотелось как-нибудь вернуться, потому что первый визит оказался не слишком удачным с чисто музыкальной точки зрения.

С. Т.: Скажите, а что стало причиной происшествия, которое называют скандалом в Уигмор-холле?

Ямамото: Ну, видите ли, мой агент организовал этот концерт заранее, задолго до того, как он состоялся. И в то время я считал, что в музыке главное не звук, а восприятие звука. Что, в свою очередь, означает, что для того, чтобы адекватно воспринимать его, человеку необходимо иметь представление о том, каким оно должно быть, это звучание. Причем разные другие звуки и тишина не имеют к этому ни малейшего отношения.

С. Т.: И все же, как насчет Уигмор-холла?

Ямамото: Для ясности приведу такой пример. Давайте попробуем сыграть на пианино коротенькую фразу. В одном случае, если вы только что прослушали игру на большом барабане, она звучит для вас так, а в другом, если вы слушали игру на высушенных тыквах, совсем иначе. И совершенно по-другому, если вы слышали ту же фразу, сыгранную на каком-либо ином инструменте, и также иначе, если вы вообще никогда ничего не слышали. Таким образом, одни и те же звуки могут восприниматься человеком по-разному. затем, если вы будете повторять ее много раз, всякий раз та же фраза будет звучать для вас иначе, — все зависит от того, как вы ее сыграете. Вы можете сыграть одну и ту же фразу двадцатью или тридцатью различными способами, и в каждый из таких моментов восприятие будет зависеть от самых разных...

С. Т.: Знаете, это напомнило мне решение Гульда уйти со сцены, вовсе прекратить концертную деятельность лишь потому, что в студии, как ему казалось, он добивается лучшего звучания.

Ямамото: О нет, дело совсем не в этом. Гульд мог сыграть один и тот же отрывок девять или десять раз, и всякий раз он звучал у него по-другому и был само совершенство. Но затем с помощью специальных технологий он добивался варианта, который как бы вбирал в себя все самое совершенное. Иными словами, все эти идеи и все это разнообразие, боязнь провала, различные варианты восприятия и принятия решений — все это существует только для исполнителя. А уж публике суждено наслаждаться лишь одним вариантом. Лично для меня не важно, какой из вариантов ты им подаришь, не важно, что одно и то же произведение звучит по-разному в концертном зале и в студии звукозаписи. Так что пусть их забавляются с установкой всех этих звуковых систем.

С. Т.: И все же, Уигмор-холл?..

Тут Ямамото пустился в запутанные рассуждения о таком понятии, как фрагмент. Он сказал, что, к примеру, когда работаешь над каким-то произведением, ты как бы должен делать срез в одном направлении, и делать его до тех пор, пока не обнажится сердцевина, или сущность, & тогда у тебя вдруг получится совершенно гениальное звучание. Но ты должен понимать, что следует соотносить эту фразу со следующей, что от нее можно перейти только к следующей. И перейти к этому очередному сечению можно довольно грубым и примитивным образом. Ну, к примеру, с помощью какого-нибудь глупейшего крещендо, что лично он считает неправильным, или же грубей шим образом остановиться и начать новую фразу, что, по его мнению, тоже неправильно. Может случиться, что ты добился удачного плавного перехода, но при этом хотел, чтобы следующая часть звучала сильнее & ярче, но это далеко не всегда получается. Всем на свете известно, что у Шуберта существуют незаконченные отрывки к его же Незаконченной симфонии, все знают о незаконченном «Реквиеме» Моцарта, о незаконченной Десятой симфонии Малера, о «Моисее и Аароне». & незаконченными они остались только по глупому недоразумению, просто потому, что композитор их не завершил. Бывает и так, что работаешь над каким-то отрывком и вдруг добиваешься прекрасного его звучания, но тебе просто некуда пристроить этот отрывок. Ты понимаешь, что это всего лишь фрагмент, что он никак не может стать частью цельного законченного произведения. Стоит заметить это хотя бы раз, и тут же увидишь, что ты потенциально мог бы создать десятки таких отрывков, которые никак не могут стать частью законченного произведения. Все дело в восприятии, и следует воспринимать эти фрагменты всего лишь как фрагменты, лишь тогда у тебя появится настоящая концепция того, что можно назвать цельным и законченным произведением. И стоит только это понять, как тебе тут же захочется, чтобы и публика тоже поняла это, потому что иначе...